https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/4973 Numéros fr ven., 30 mai 2025 10:29:30 +0200 dim., 17 mai 2026 12:36:17 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/4973 0 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/4974 ven., 30 mai 2025 10:31:01 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/4974 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/4975 ven., 30 mai 2025 10:36:22 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/4975 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/4976 ven., 30 mai 2025 10:38:00 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/4976 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/4978 Les traditions autour de saint Nicolas (fêté le 6 décembre) ne se caractérisent pas seulement par une extraordinaire vitalité jamais démentie jusqu’à nos jours, mais également par leur richesse en soubassements mythiques (agraires en particulier), toujours parfaitement lisibles malgré les évolutions constantes des rituels, qui sont toujours ancrés non seulement dans un espace, mais aussi une époque. Nicolas est au cœur d’un scénario qui oppose lumière et ténèbres, disette et surabondance (ou réserves), enfin, vie et mort. Ses accointances avec l’eau, le sel et même le nickel, sa dimension bi-frons déclinée en rouge et noir, enfin, son apparence masquée, sont autant de marqueurs explicites, garants d’une plasticité foncière qui lui permet de s’adapter constamment et ainsi de bénéficier d’une manière d’immortalité. The traditions surrounding Saint Nicholas (celebrated on 6 December) are characterised not only by their extraordinary vitality, which has never waned to the present day, but also by their wealth of mythical underpinnings (agrarian in particular), which are still perfectly legible despite the constant evolution of the rituals, always anchored not only in a particular place but also in a particular time. Nicolas is at the heart of a scenario that pits light against darkness, scarcity against abundance (or reserves), life against death. His associations with water, salt and even nickel, his bi-facial dimension in red and black, and his masked appearance are all explicit markers of a fundamental plasticity that allows him to adapt constantly and thus enjoy a kind of immortality. Традиции, связанные с святым Николаем (чей день отмечается 6 декабря), характеризуются необыкновенной жизнеспособностью, которая не угасает и в наши дни, а также мифологической насыщенностью (особенно аграрной), которая до сих пор понятна, несмотря на постоянные изменения ритуалов, по-прежнему укорененных и в пространстве, и во времени. Николай оказывается в центре историй, противопоставляющих свет и тьму, голод и изобилие (или запасы), наконец, жизнь и смерть. Его связь с водой, солью и даже никелем, двойственность изображения, между черным и красным, а также маска — все эти явные маркеры подчеркивают принципиальную пластичность, которая позволяет ему постоянно адаптироваться и тем самым обретать своего рода бессмертие. sam., 31 mai 2025 10:57:10 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/4978 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/4987 Jeanne d’Arc est l’une des personnalités les plus étonnantes de l’histoire de France. Elle fut chef de guerre, ce qui est surprenant pour une femme du Moyen Âge, mais bientôt considérée comme une hérétique et une sorcière. Elle est très bien connue par le procès de condamnation (1431) et par le procès en nullité (1456). Ces deux procès sont des procès d’Église, mais aussi des procès politiques. Après sa mort, Jeanne a été oubliée et mal comprise jusqu’au xixe siècle. On assiste alors à sa redécouverte, à la fois par l’Église catholique, qui en fait une sainte, et par la République, qui en fait une héroïne nationale (1920). Joan of Arc is an amazing figure of French history. She was chief of military troops, which is surprising for a woman of the Middle Ages but soon regarded as a heretic and sorceress. She is well-known for two trials: the Trial of Condemnation (1431) and the Trial of Nullity of the Condemnation (1456), which were primarily ecclesiastical but also political. After her death, Joan of Arc was forgotten and misunderstood from the 16th to the 19th century. During the 19th century, Joan was rediscovered, both by the Catholic Church, which made her a saint, and by the French Republic, which made her a national heroine (1920). Жанна д’Арк – одна из самых удивительных личностей в истории Франции. Она командовала войсками, что удивительно для женщины Средневековья, но довольно скоро была признана еретичкой и ведьмой. Она очень известна благодаря процессу осуждения (1431) и оправдательному процессу (1456): оба процесса были церковными, но также и политическими. После смерти Жанна была забыта и оставалась непонятой вплоть до xix века. Тогда ее заново открыли: Католическая Церковь канонизировала ее как святую, а Республика сделала её национальной героиней (1920). sam., 31 mai 2025 11:00:07 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/4987 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/4995 Dans le paysage italien ébranlé par le Risorgimento, la figure de Catherine de Sienne, sainte médiévale, trouve une actualité particulière. L’exil du pape Pie IX à Gaète en 1848 n’est pas sans rappeler celui de son prédécesseur Grégoire XI, en Avignon, que la sainte avait poussé à revenir à Rome, considéré comme le seul siège légitime de la papauté. À cet égard, on ne s’étonne pas de la voir proclamée patronne de la ville en 1866. D’abord mise en avant pour défendre la papauté menacée dans son pouvoir temporel, sa figure est progressivement récupérée pour légitimer l’unification de la péninsule, puisqu’elle avait œuvré en son temps à la réconciliation entre cités italiennes. Ses écrits, en langue vernaculaire, sont aussi considérés comme une incarnation du génie littéraire italien. À la faveur de la montée du fascisme dans l’entre-deux-guerres et de la recherche de nouveaux accords entre l’État et l’Église catholique, elle se met à incarner une forme de réconciliation nationale, au point d’être proclamée copatronne de l’Italie en 1939. On cherchera à voir, dans cette intervention, quels éléments de la figure de Catherine de Sienne ont pu être récupérés et mis au service de la construction d’une unité nationale au sein de la jeune nation italienne. Following the upheavals of the Risorgimento in Italy, the medieval figure of Catherine of Siena found new relevance. The flight of Pope Pius IX to Gaeta in 1848 was reminiscent of his predecessor Gregory XI’s exile in Avignon. Catherine of Siena had urged Pope Gregory to return to Rome, considered the only legitimate seat of the papacy. In this respect, it is not surprising that she was proclaimed patron saint of the city in 1866. Initially put forward to defend the Papacy when its temporal power was threatened, her figure was gradually put forward to legitimise the unification of the peninsula, since she had worked in her time for reconciliation between Italian cities. Her writings, in the vernacular, were also seen as an embodiment of Italian literary genius. With the rise of fascism between the two world wars and the search for new agreements between the state and the Catholic Church, she was seen as a model of national reconciliation and was finally proclaimed co-patroness of Italy in 1939. In this paper, I look at how the figure of Catherine of Siena was recovered and used to build national unity within the young Italian nation. В Италии, сотрясаемой Рисорджименто, фигура средневековой святой Екатерины Сиенской приобретает особенную актуальность. Изгнание папы Пия IX в Гаэту в 1848 году напоминает изгнание в Авиньон его предшественника Григория XI, которого святая побудила вернуться в Рим, считавшийся единственным законным местом папства. В этой связи неудивительно, что в 1866 году ее провозгласили покровительницей города. Сначала её образ подчеркивался для защиты папства, чья светская власть оказалась под угрозой, но постепенно он стал использоваться для легитимизации объединения полуострова, поскольку в своё время она способствовала примирению итальянских городов. Её произведения, написанные на народном языке, также считаются воплощением итальянского литературного гения. С ростом фашизма и поиском новых соглашений между государством и Католической Церковью в межвоенные годы, она становится символом национального примирения, а в 1939 году даже провозглашается со-покровительницей Италии. В данном исследовании мы постараемся определить, какие элементы образа Екатерины Сиенской могли быть использованы и служить строительству национального единства молодой итальянской нации. sam., 31 mai 2025 11:02:31 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/4995 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/4998 Thérèse d’Avila (1515-1582), religieuse espagnole, mystique et réformatrice de l’ordre du Carmel, fut béatifiée en 1614 et canonisée en 1622. Élue co-patronne de l’Espagne aux côtés de Jacques le Majeur, et fer de lance de la Contre-Réforme, son action fondatrice s’est inscrite dans l’élan tridentin auquel elle a fortement contribué. Tombés dans une certaine indifférence après 1622, son culte et l’intérêt pour son image renaissent cependant en Espagne à l’occasion de la célébration du troisième centenaire de sa mort en 1882, pour ne plus diminuer d’intensité jusqu’à aujourd’hui. Au-delà de l’intérêt pour son message religieux (elle fut également proclamée Docteur de l’Église en 1970), l’image de Thérèse de Jésus fut mise au service des pouvoirs successifs, religieux puis politiques, pour soutenir aux côtés d’autres icônes, comme Isabelle la Catholique, les idéologies en place. Depuis la crise de l’Église de la fin du xixe siècle jusqu’à la dictature franquiste (1939-1975), notre travail essaiera ainsi de retracer l’histoire de cette image et d’en donner ses différentes natures. Teresa of Avila (1515-1582), a Spanish nun, mystic and reformer of the Carmelite Order, was beatified in 1614 and canonised in 1622. Elected co-patroness of Spain alongside James the Great, and spearheading the Counter-Reformation, her founding work was part of the Tridentine movement to which she made a major contribution. Although she fell into a state of indifference after 1622, her cult and interest in her image were revived in Spain in 1882 to mark the third centenary of her death and have continued to grow ever since. In addition to interest in her religious message (she was also proclaimed a Doctor of the Church in 1970), the image of Teresa of Jesus was used by successive powers, both religious and political, to support the ideologies in place, alongside other icons such as Isabella the Catholic. From the crisis of the Church at the end of the nineteenth century to Franco’s dictatorship (1939-1975), our work attempts to retrace the history of this image and describe its different natures. Тереза Авильская (1515–1582), испанская монахиня, мистик и реформатор ордена Кармеля, была беатифицирована в 1614 году и канонизирована в 1622 году. Избранная со-покровительницей Испании наряду с апостолом Иаковом Старшим, она являлась ведущей фигурой Контрреформации, и её учредительная деятельность вписывалась в устремления Тридентского Собора, в осуществление которого она внесла значительный вклад. После 1622 года её культ утратил былую популярность, однако в Испании, в связи с празднованием третьей годовщины её смерти в 1882 году, он возродился, и интерес к ее личности не ослабевал до настоящего времени. Помимо религиозного наследия (в 1970 году ее объявили Доктором Церкви), образ Терезы Иисусовой использовался последующими властями, сначала религиозными, а затем политическими, для поддержания правящих идеологий, как это происходило с другими представлениями, например, Изабеллы Католички. В статье мы стремимся проследить историю этого образа и рассмотреть его различные аспекты в период с кризиса Церкви конца xix века и до франкистской диктатуры (1939-1975). sam., 31 mai 2025 11:03:40 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/4998 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/5001 Depuis l’arrivée au pouvoir de Vladimir Poutine, Alexandre Nevski s’est de plus en plus imposé comme un saint d’État dont la popularité est encouragée par la télévision et les manuels scolaires. L’ordre qui porte son nom a été renouvelé et décore les personnes les plus méritantes. En 2021, les cérémonies du 800e anniversaire de la naissance du saint ont été l’occasion de très nombreux événements soigneusement orchestrés pour montrer l’unité de l’Église, du pouvoir, de l’armée et de la société autour de quelques grandes idées patriotiques. De très nombreux supports, films, récits, monuments contribuent à en diffuser une image simplifiée, celle d’un héros autant qu’un saint. Alexandre est présenté avant tout comme le vainqueur de l’Occident, et comme un diplomate champion des relations avec l’Asie. À la veille de l’invasion de l’Ukraine, son image est utilisée de façon de plus en plus agressive. Elle s’inscrit dans la préparation des esprits à un affrontement armé contre l’Occident. Le culte rendu à Alexandre est à la fois religieux et politique. Il participe à un genre de théologie de la guerre qui accompagne et justifie l’« Opération militaire spéciale ». Since Putin came to power, Alexander Nevsky has increasingly come to be seen as a state saint whose popularity is encouraged by television and school textbooks. The order that bears his name has been renewed and decorates the most deserving people. In 2021, the ceremonies to mark the 800th anniversary of the birth of Alexander Nevsky were the occasion for many carefully orchestrated events designed to demonstrate the unity of the Church, the authorities, the army and society around a few major patriotic ideas. A wide range of media, including films, stories and monuments, help to spread a simplified image of Alexander as a hero as well as a saint. Alexander is seen above all as having vanquished the West and is presented as a diplomat who championed relations with Asia. On the eve of the invasion of Ukraine, his image was used more and more aggressively and was part of the preparations for an armed confrontation with the West. The cult of Alexander is both religious and political. It can be said to be part of a kind of theology of war that accompanies and justifies the Special Military Operation. С момента прихода Владимира Путина к власти, Александр Невский все больше утверждается как святой государства, чья популярность поддерживается телевидением и школьными учебниками. Статут ордена, носящий его имя, был обновлен и сегодня им награждают наиболее выдающихся чиновников. В 2021 году торжества в честь 800-летия со дня рождения святого стали поводом для множества тщательно организованных мероприятий, призванных продемонстрировать единство Церкви, власти, армии и общества вокруг крупных патриотических идей. Множество средств массовой информации, фильмов, рассказов, памятников способствуют распространению упрощенного образа, который предъявляет Александра Невского героем и святым. Его представляют, прежде всего, как победителя Запада и как дипломата, выступающего за сближение с Азией. Накануне вторжения в Украину его образ начал использоваться все более агрессивно. Он служит для подготовки общественного мнения к вооруженному конфликту с Западом. Культ Александра Невского является как религиозным, так и политическим. Он участвует в своеобразной теологии войны, которая сопровождает и оправдывает «специальную военную операцию». sam., 31 mai 2025 11:06:09 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/5001 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/5011 Partant d’un fait divers – le refus par une commission d’experts européens d’accepter la cathédrale Saint-Alexandre-Nevski de Sofia en tant qu’emblème de la Bulgarie dans le parc Mini-Europe de Bruxelles –, cet article interroge le sens et les représentations attachées à saint Alexandre Nevski, un saint russe, en Bulgarie moderne et contemporaine. Nous commençons par établir le contexte dans lequel ce saint apparaît dans ce pays balkanique, à savoir la guerre russo-turque de 1877-1878, à la suite de laquelle la Bulgarie s’émancipe de l’Empire ottoman. L’adoption du saint correspond clairement au lien symbolique qu’il a avec l’empereur Alexandre II, « Tsar Libérateur », pour le jeune État bulgare : en tant que son saint tutélaire, Alexandre Nevski est intégré à certaines formes de vie politique, d’apparat, et surtout à une politique mémorielle allant de pair avec la construction d’églises-mémoriaux. Dans une deuxième partie, on passe en revue les églises-mémoriaux et simples chapelles érigées en Bulgarie post-ottomane et placées sous la tutelle de saint Alexandre Nevski. En scrutant les cas sous l’angle des acteurs, on constate une pluralité de logiques qui sous-tendent l’apparition de ces églises, à la fois lieux de culte et lieux de mémoire. La troisième et dernière partie est consacrée à la cathédrale saint Aleksandăr-Nevski de Sofia, dont le processus de construction et d’intégration au cœur de l’espace public de la capitale reflète une multitude d’enjeux ainsi que les jeux politiques changeants sur un demi-siècle. On démontre comment, en parallèle de la fonction mémorielle de la cathédrale (liée à la Russie), elle devient le symbole d’une émancipation politique puis religieuse et comment elle se charge de valeur patrimoniale, tout en restant disponible pour de multiples affectations. Starting from a recent even—the refusal to include Saint Alexander Nevsky Cathedral in Sofia as a symbol of Bulgaria in the Mini-Europe park in Brussels—this article examines the meaning and representations associated with this Russian saint in modern and contemporary Bulgaria. We begin by establishing the context in which this saint emerged in this Balkan country during the Russo-Turkish War of 1877-1878, after which Bulgaria gained independence from the Ottoman Empire. The adoption of the saint is closely linked to his symbolic connection with Emperor Alexander II, the “Tsar Liberator” for the young Bulgarian state. As its patron saint, Alexander Nevsky was integrated into certain aspects of political and ceremonial life, as well as into a commemorative policy that went hand in hand with the construction of memorial churches. In the second part, we review the memorial churches and chapels built in post-Ottoman Bulgaria and dedicated to Saint Alexander Nevsky. By examining these cases through the lens of the key actors involved, we observe a variety of motivations underlying the establishment of these churches which serve both as places of worship and sites of remembrance. The third and final part focuses on Saint Alexander Nevsky Cathedral in Sofia. The process of its construction and its integration into the public space of the Bulgarian capital city reflects a range of issues and shifting political dynamics over half a century. We demonstrate how, in addition to its commemorative function (related to Russia), the cathedral progressively became a symbol of political and religious emancipation, acquired heritage value, and remained open to multiple uses. Отталкиваясь от недавнего события — отказа признать собор Святого Александра Невского в Софии символом Болгарии в парке Мини-Европа в Брюсселе — статья рассматривает значения и образы, связанные с этим русским святым в современной Болгарии. Сначала мы определяем контекст, в котором святой Александр Невский появился в этой балканской стране во время Русско-турецкой войны 1877–1878 годов, после которой Болгария освободилась от Османской империи. Почитание святого связано с императором Александром II, «царем-освободителем» молодого болгарского государства. Будучи его небесным покровителем, Александр Невский был интегрирован в различные формы политической и церемониальной жизни, а также в мемориальную политику, сопровождавшую строительство храмов-памятников. Во второй части мы рассматриваем храмы-памятники и часовни, возведенные в постосманской Болгарии и посвященные святому Александру Невскому. Анализируя эти случаи с точки зрения участвующих в их создании акторов, мы выявляем разнообразие мотивов, лежащих в основе появления этих храмов, которые служат одновременно местами поклонения и памяти. Третья и последняя часть посвящена собору Святого Александра Невского в Софии. Процесс его строительства и интеграции в общественное пространство столицы отражает множество проблем и политических динамик на протяжении полувека. Мы показываем, как, выполняя мемориальную функцию, связанную с Россией, собор стал ещё и символом политической и религиозной независимости, приобрел культурно-историческую ценность, оставаясь при этом открытым для различных интерпретаций. sam., 31 mai 2025 11:07:46 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/5011 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/5016 L’Église orthodoxe russe-Patriarcat de Moscou a proclamé Séraphin de Sarov (1754-1833), l’un des saints les plus vénérés dans le christianisme orthodoxe, comme « protecteur de la force de frappe nucléaire russe ». Fermé par les autorités bolchéviques, le monastère de Sarov fut plus tard transformé en centre militaire de recherche atomique secret, où fut mise au point la bombe atomique soviétique. Depuis la disparition de l’urss et la restitution à l’Église des reliques de saint Séraphin, en 1991, une étroite coopération s’est mise en place entre le Patriarcat de Moscou et l’Institut de recherche nucléaire qui continue à fonctionner sur le site de Sarov. Responsables religieux et spécialistes de l’atome, mais aussi dirigeants politiques, ont ensemble développé, au cours des trente dernières années, une théorie qui tend à affirmer que la capacité de la Russie à préserver sa souveraineté et son identité civilisationnelle résident dans sa religion orthodoxe et dans son arme atomique, placée désormais sous le patronage de saint Séraphin. L’article fait le point sur les arguments avancés par les tenants de ce que d’aucuns désignent sous le concept d’« orthodoxie nucléaire » et montre comment les liens historiques et mystiques qu’ils veulent établir avec l’image de Séraphin relèvent d’une réécriture, voire d’une déformation, tant de l’histoire en général que des idéaux de l’humble moine de Sarov. Seraphim of Sarov (1754-1833) – one of the most revered saints in Orthodox Christianity – was proclaimed “protector of the Russian nuclear strike force” by the Russian Orthodox Church-Moscow Patriarchate. Closed by the Bolshevik authorities, the Sarov monastery was later transformed into a secret military atomic research centre where the Soviet atomic bomb was developed. Since the collapse of the ussr and the restitution to the Church of the relics of Saint Seraphim in 1991, close collaboration has been established between the Moscow Patriarchate and the Nuclear Research Institute which continues to work at the Sarov site. Religious leaders and nuclear scientists, as well as political leaders, have collectively developed, over the last thirty years, a theory which tends to claim that Russia’s capacity to preserve its sovereignty and its civilisational identity lies in its Orthodox religion and in its atomic weapon, now placed under the patronage of Saint Seraphim. The article examines the arguments put forward by the proponents of what some call “nuclear orthodoxy” and shows how the historical and mystical links they wish to establish with the image of Saint Seraphim are a rewriting, and even a distortion, of history in general and of the ideals of the humble monk of Sarov. Русская Православная Церковь-Московский Патриархат провозгласила Серафима Саровского (1754-1833), одного из самых почитаемых святых в православии, «покровителем русских ядерных ударных сил». Закрытый большевицкой властью Саровский монастырь был впоследствии преобразован в секретный военный центр ядерных исследований, где разрабатывалась советская атомная бомба. После распада ссср и возвращения верующим мощей преподобного Серафима в 1991 г. между Московским Патриархатом и Институтом ядерных исследований, продолжающим работать на Саровской площадке, установилось тесное сотрудничество. За последние тридцать лет церковные деятели и специалисты по атомной энергии, а также политические руководители совместно разработали теорию, согласно которой способность России сохранить свой суверенитет и свою цивилизационную идентичность заключается в ее православной религии и ее атомном оружии, которое ныне находится под покровительством преподобного Серафима. В статье анализируются аргументы сторонников так называемого «ядерного православия», и показано, как исторические и мистические связи, которые они хотят установить с Серафимом Саровским, соотносятся с переписыванием и даже искажением как истории вообще, так и идеалов смиренного подвижника. sam., 31 mai 2025 11:08:42 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/5016 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/5025 Dans la plupart des Églises chrétiennes, les processus de canonisation s’avèrent lents et complexes, ce qui entraîne des attentes parfois considérables, et des causes qui n’aboutissent pas toujours. Parmi ces figures de sainteté de l’orthodoxie russe toujours « en attente », deux personnalités ont retenu notre attention : les prêtres Paul Florenski (1882-1937) et Alexandre Men (1935-1990). Intellectuels considérés comme géniaux de leur temps, ayant servi leur Église de toutes leurs forces et fini leur vie par le martyre, révérés par une partie des croyants, ils ont néanmoins semblé insuffisamment « politiquement corrects » pour être portés sur les autels. Aux critères traditionnels de reconnaissance de la sainteté dans l’Église orthodoxe (vie, miracles, reliques, vénération populaire), faut-il ajouter celui de l’opportunité ? In most Christian churches, canonisation processes are lengthy and complex. This leads to great expectations that are not always met. Among the saintly figures of Russian Orthodoxy who are still awaiting canonisation, two have attracted our attention: the priests Pavel Florensky (1882-1937) and Alexander Men (1935-1990). They were considered brilliant intellectuals of their time, serving their Church with all their might and ending their lives in martyrdom. Although revered by some believers, they did not seem to be “politically correct” enough to be elevated to the altars. Should we add to the traditional criteria for the recognition of sainthood in the Orthodox Church (life, miracles, relics, popular veneration) the criterion of opportunity? В большинстве христианских церквей процессы канонизации идут медленно и сложно. И ожидания не всегда оправдываются. Среди деятелей русского православия, которые до сих пор «ждут» признания святости, две личности привлекли наше внимание: священники Павел Флоренский (1882-1937) и Александр Мень (1935-1990). Они считаются блестящими интеллектуалами своего времени, служили Церкви всеми силами и завершили свой жизненный путь мученической смертью; ряд верующих почитают их святыми. Однако эти личности до сих пор не были признаны достаточно «политкорректными», чтобы быть официально канонизированными Церковью. Следует ли добавить к традиционным критериям признания святости в Православной Церкви (житиe, чудеса, мощи, народное почитание) критерий актуальности? sam., 31 mai 2025 11:10:51 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/5025 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/5035 Des figures historiques comme Ivan le Terrible, Raspoutine, Staline, et même Vladimir Poutine, fort éloignées des modèles de sainteté, font maintenant l’objet d’appels à leur canonisation de la part de groupuscules politico-religieux fondamentalistes, mais aussi, pour Staline, du Parti communiste de la Fédération de Russie, qui a annexé l’orthodoxie à son idéologie. Des icônes de tous ces pseudo-saints sont en vente dans certaines églises et sur l’internet. La croyance en un complotisme russophobe sert à rejeter les critiques dont ces personnages font l’objet. Les condamnations, par l’Église orthodoxe russe, de ces canonisations sauvages, restent sans effet et témoignent d’un enténèbrement des esprits. Historical figures such as Ivan the Terrible, Rasputin, Stalin, and even Vladimir Putin, very far from being models of holiness, are now the subject of attempts for their canonisation on the part of political-religious fundamentalist groups, but also, for Stalin, from the Communist Party of the Russian Federation, which has annexed orthodoxy to its ideology. Icons of all these pseudo-Saints are for sale in certain churches and on the Internet. The belief in a Russophobic conspiracy is used to reject the criticisms aimed at these figures. The condemnation by the Russian Orthodox Church of these wild canonisations remains without effect and speaks of a certain stupefaction of society. В последнее время различные политическо-религиозные фундаменталистские группы, и даже коммунисты (с тех пор, как Коммунистическая партия Российской федерации включила православие в свою идеологию) призывают канонизировать таких весьма далеких от моделей святости, исторических деятелей, как Иван Грозный, Распутин, Сталин и даже Владимир Путин. Иконы всех этих псевдо-святых продаются в некоторых церквях и в Интернете. Вера в русофобский заговор используется для того, чтобы отмести критику в адрес подобных персонажей. Осуждение Русской православной церковью таких «диких» канонизаций остается без эффекта, что свидетельствует об умопомрачении части нынешнего общества. sam., 31 mai 2025 11:11:34 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/5035 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/5046 Canonisée par l’Église orthodoxe russe (Patriarcat de Moscou) en 2006 en tant que nouvelle martyre de la foi, sainte Maria de Gatchina est exemplaire de la dissociation de deux dimensions de la sainteté dans la Russie contemporaine. La première dimension, politico-mémorielle, est incarnée par les nouveaux martyrs de la foi ; elle met en avant la force de la foi chrétienne face à la violence politique. Elle n’intéresse qu’une très petite minorité de croyants. La seconde, plébiscitée par l’immense majorité des fidèles, est thérapeutique et charitable ; elle concerne la capacité de sainte Maria à apporter aide, solutions et consolation dans le quotidien. Fondé sur une enquête ethnographique et documentaire sur le culte de sainte Maria de Gatchina, l’article analyse les luttes intra-orthodoxes, tout en soulignant l’attractivité des usages thérapeutiques et charitables. Il interroge l’existence d’un récit contemporain unifié sur les nouveaux martyrs de la foi, y compris parmi les croyants qui se placent sous l’autorité du Patriarcat de Moscou. Canonised by the Russian Orthodox Church (Patriarchate of Moscow) in 2006 as a new martyr saint, Saint Maria of Gatchina is exemplary of the dissociation of two dimensions of holiness in contemporary Russia. The first dimension, political and memorial, is embodied by the new martyrs. It highlights the strength of the Christian faith in the face of political violence. It is of interest to only a very small minority of believers. The second one, acclaimed by the vast majority of the faithful, is therapeutic and charitable. It is related to Saint Maria’s ability to bring help, solutions and consolation in daily life. Based on an ethnographic and documentary study of the cult of Saint Maria of Gatchina, the article analyses intra-Orthodox struggles while emphasising the attractiveness of therapeutic and charitable uses. It questions the existence of a unified contemporary narrative about the new martyrs of the faith, including believers who place themselves under the authority of the Patriarchate of Moscow. Канонизированная Русской Православной Церковью (Московским Патриархатом) в 2006 году как новомученица, святая Мария Гатчинская является образцом размежевания двух измерений святости в современной России. Первое измерение, политическое и мемориальное, олицетворяют новомученики. Это подчеркивает силу христианской веры перед лицом политического насилия. Это измерение представляет интерес лишь для очень небольшого меньшинства верующих. Второе, признанное большинством верующих, является целительным и благотворительным. Речь идет о способности святой Марии помогать, находить решения и давать утешения верующим в повседневной жизни. На основе этнографического и документального исследования культа преподобной Марии Гатчинской в статье анализируется внутриправославная борьба, подчеркивается привлекательность целительного и благотворительного служения святой. Статья ставит под сомнение существование единого современного нарратива о новомучениках, в том числе среди верующих, находящихся в юрисдикции Московского Патриархата. sam., 31 mai 2025 11:12:37 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/5046 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/5048 L’étude interdisciplinaire basée sur l’histoire politique et anthropologique, l’hagiographie, l’hymnographie et l’iconographie révèle l’histoire complexe de la célébration de la Synaxe de tous les saints de la terre russe, étroitement liée à la naissance et à l’évolution du nationalisme et de l’impérialisme russes. Une attention particulière est consacrée dans cette étude à l’opposition et à la transformation des termes « Rus’ » et « Russie » en tant que concepts sociopolitiques, ethnoculturels et historiques. Le mythe historiographique de la création de cette fête au caractère universel aux xvie et xviie siècles est réfuté. Elle nous apparaît comme une tradition inventée, un simulacre du xxe et du xxie siècle (1918, 1946, 2013) sur fond de bouleversements sociopolitiques en Russie, même si certains éléments tardo-médiévaux ont été utilisés pour sa création. Aujourd’hui cette célébration est devenue pour la société et l’Église russes un moyen d’appropriation culturelle. La comparaison avec les pratiques liturgiques d’autres Églises orthodoxes met en évidence le caractère exclusif de cette fête russe et son incohérence avec la tradition orthodoxe universelle. This interdisciplinary study combining historical-political and cultural-anthropological approaches, as well as hagiography, hymnography and iconography, reveals the complex history of the celebration of the Synaxis of All Saints of Russia, in close connection with the emergence and development of Russian nationalism and imperialism. Special attention in this study is paid to the opposition and transformation of the terms “Russia” and “Rus” as socio-political, ethnocultural and historical concepts. We refute the historiographical myth that this feast day appeared in the 16th-17th centuries. The celebration appears to us as an invented tradition, a simulacrum, created only in the 20th-21st centuries (1918, 1946, 2013) against a background of socio-political cataclysms in Russia, even if certain late medieval elements were used to create it. Today, this celebration becomes a means of cultural appropriation for the Russian church and society. The comparison with the liturgical practices of other Orthodox churches emphasises the specifically Russian character of this celebration and its inconsistency with the universal Orthodox tradition. Междисциплинарное исследование, сочетающее историко-политический и культурно-антропологический подходы, а также приемы агиографии, гимнографии и иконографии раскрывает сложную историю празднования Собора всех святых, в земле Российской просиявших, тесно связанной с зарождением и развитием российского национализма и империализма. Особое внимание в исследовании уделено противостоянию и трансформации понятий «Россия» и «Русь» как социально-политических, этнокультурных и исторических концептов. Опровергается историографический миф о появлении этого праздника в xvi-xvii веках как общецерковного. В результате празднование предстает перед нами как вымышленная традиция, симулякр, созданный лишь в xx-xxi веках (1918, 1946, 2013) на фоне общественно-политических потрясений в России, даже если для его создания использовались некоторые позднесредневековые элементы. Сегодня это празднование становится для российской церкви и общества средством апроприации соседних культур. Сравнение с богослужебной практикой других православных Церквей подчеркивает специфически российский характер этого праздника и его несоответствие общеправославной традиции. sam., 31 mai 2025 11:13:28 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/5048 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/5052 Jeanne d’Arc est présente à différents degrés d’intensité dans la poésie de Marina Tsvetaïeva. Comment la poétesse s’approprie-t-elle cette figure médiévale du catholicisme, symbole de l’identité culturelle française, pour la transporter en Russie orthodoxe à l’époque révolutionnaire ? L’article répond à la question en l’abordant sous trois angles. La première partie étudie la construction d’une image héroïque du sujet lyrique sous les traits de la sainte combattante, qui interroge le lien du poète à l’histoire. La deuxième partie montre que Jeanne d’Arc est associée au génie poétique et à la puissance créatrice. Elle apparaît dans un contexte païen et se confond avec la Vierge-Roi dans des œuvres inspirées du folklore russe. La troisième partie interroge le destin tragique du poète à la lumière de la mission johannique qui éclaire sa conception de la vocation poétique. Joan of Arc is present in varying degrees of intensity in Marina Tsvetaeva’s poetry. How did she make this medieval figure of Catholicism and symbol of French cultural identity her own, and transport it to Orthodox Russia during the revolutionary era? This article answers the question from three angles. The first part examines the construction of a heroic image for lyrical subjects depicted in the guise of the fighting saint, exploring the poet’s connection with history. The second part shows that Joan of Arc is associated with poetic genius and creative power. She appears in a pagan context and merges with the King Virgin in works inspired by Russian folklore. The third part examines the poet’s tragic fate in the light of the Johannine mission and her conception of the poetic calling. Жанна д’Арк – важный образ в творчестве Марины Цветаевой на протяжении всей ее жизни. Она часто появляется как в ее стихах, так и в прозе, а также в письмах. Как поэтесса осмысляет эту средневековую личность, символ католической традиции, и переносит ее в православную Россию революционной эпохи? Мы попытаемся ответить на вопрос с трех точек зрения. В первой части рассматривается построение героического персонажа, когда лирическое «Я» сливается с образом святой воительницы. Во второй части мы показываем, что Жанна д’Арк часто ассоциируется с поэтическим гением и творческой мощью в языческом контексте. Она превращается в Царя-Девицу в произведениях, вдохновленных русским фольклором. В третьей части анализируются трагическая судьба Цветаевой и ее представление о поэтическом призвании в свете священной миссии Жанны д’Арк. sam., 31 mai 2025 11:15:34 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/5052 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/5056 Cette étude interroge l’actualisation de la figure de sainte Thérèse de Lisieux dans différents contextes de catastrophes historiques de la première moitié du xxe siècle (Première Guerre mondiale, Révolution bolchevique, Terreur franquiste), en proposant de faire dialoguer les voix de Georges Bernanos dans Les Grands Cimetières sous la lune, et de Zinaïda Hippius dans un article de presse et des poèmes mystiques, tout en faisant référence à la Voix du soin en contexte traumatique de Françoise Davoine, qui convoque des savoirs disciplinaires variés : sociologie, littérature, psychanalyse. Il s’agit en particulier de souligner l’actualité missionnaire et prophétique de sainte Thérèse, tout en posant la question de l’efficacité esthétique, spirituelle, voire thérapeutique, de l’esprit d’enfance et de son langage. This study seeks to question how the figure of Saint Thérèse of Lisieux has been renewed in the context of various historical disasters which occurred during the first half of the 20th century (World War I, Bolshevik Revolution, the Terror under Franco), by bringing into dialogue the voice of Georges Bernanos in his book The Great Cemeteries Under the Moon and that of Zinaïda Hippius in a press article and mystical poems. Light is shed on the subject by Françoise Davoine’s book Voice of Care in a Traumatic Context, which draws on knowledge from different disciplines: sociology, literature, psychoanalysis. We seek to highlight the missionary and prophetic relevance of Saint Thérèse while asking the question of the aesthetic, spiritual, even therapeutic effectiveness of the spirit of childhood and its language. Статья посвящена образу святой Терезы из Лизье в разных контекстах исторической катастрофы начала хх века (Первая мировая война, большевистская революция, франкистский террор). В ней переплетаются голоса из эссе Жоржа Бернаноса «Большие кладбища под луной» и Зинаиды Гиппиус из одной газетной статьи и нескольких мистических стихотворений, также как и современный голос психоаналитика Франсуазы Давуан из книги «Голос заботы в травматическом контексте». Анализируется актуальность миссионерства и пророчества святой Терезы и ставится вопрос об эстетическом, духовном и терапевтическом воздействии «духовного детства», который она проповедует. sam., 31 mai 2025 11:16:17 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/5056 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/5060 Andreï Roublev (xive-xve siècles), le plus célèbre des iconographes russes, semble auréolé de mysticisme dans le film que Tarkovski lui consacre en 1966. Pour autant, Andreï Roublev fait-il l’objet d’un traitement hagiographique dans le film ? En mettant en parallèle l’œuvre de Tarkovski avec le genre médiéval de l’hagiographie, cet article tente d’analyser les mécanismes qui contribuent à cette impression. Mais ces résonances hagiographiques sont très libres, et ont surtout une vocation esthétique. Un élément clé des Vies de saints est la distinction entre centre et périphérie, qui permet de conférer au protagoniste un statut exceptionnel. Ce schéma, en partie reconstruit dans le film, sert moins à faire d’Andreï un saint qu’à en faire un génie – un choix peu étonnant eu égard au contexte de création du film. Pourtant, alors que l’historiographie soviétique oppose strictement ces deux concepts du saint et du génie (comme en témoignent les biographies de Roublev écrites du temps de Tarkovski), le cinéaste tend à les réconcilier. Il emprunte le langage de l’hagiographie pour parler d’un artiste et, inversement, recourt à la figure de l’artiste pour évoquer le transcendant. Andrei Rublev (14th-15th centuries), the most famous of Russian iconographers, appears shrouded in mystery in the film Tarkovsky devoted to him in 1966. But does Andrei Rublev truly follow a hagiographic approach? By drawing a parallel between Tarkovsky’s work and the medieval genre of hagiography, this article seeks to analyse the mechanisms that contribute to this impression. However, this hagiographic element consists in loose resonances and primarily serves an aesthetic purpose, superficially recreating a medieval atmosphere. A key feature of the Lives of the Saints is the distinction between centre and periphery, which helps confer an exceptional status on the protagonist. This pattern, partially reproduced in the film, is not so much a way of portraying Andrei as a saint than as a genius – rather unsurprisingly given the film’s historical context. Yet, while Soviet historiography strictly contrasted these two notions of saint and genius (as evidenced by the biographies of Rublev written during Tarkovsky’s time), the filmmaker tended to reconcile them. He borrowed the language of hagiography to speak of an artist and, conversely, used the figure of the artist to evoke the transcendent. Самый известный из русских иконописцев Андрей Рублёв (xiv-xv века) кажется овеянным мистицизмом в фильме, который Андрей Тарковский посвятил ему в 1966 году. Но можно ли сказать, что в кинофильме «Андрей Рублёв» Тарковский подходит к нему как к герою жития? Сопоставляя этот фильм с древнерусским жанром жития, автор статьи пытается раскрыть механизмы, создающие агиографические ассоциации. Однако переклички с житийным жанром весьма свободны и носят преимущественно эстетический характер. Ключевым элементом житий святых является противопоставление между периферией и центром житийного текста, позволяющее придать главному герою исключительный статус. Эта схема, частично воссозданная в фильме, служит не столько для того, чтобы показать иконописца Андрея святым, сколько для того, чтобы представить его гением – что неудивительно, учитывая создание фильма в эпоху идеологической цензуры. Однако несмотря на то, что советская историография строго противопоставляет эти два понятия – святого и гения (о чём свидетельствуют биографии Рублёва, написанные во времена Тарковского), режиссёр стремится их примирить. Он заимствует стилистику житий, чтобы рассказать о художнике, и прибегает к образу художника, чтобы намекнуть на святость. sam., 31 mai 2025 11:17:01 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/5060 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/5072 L’urgence écologique et économique actuelle rend la figure de François emblématique d’une éthique de la simplicité et de la frugalité qui s’exprime à travers une esthétique de la pauvreté devenue cruciale. François d’Assise premier écolo, la formule peut sembler forcée, voire abusive, mais elle invite à la réflexion. Cette lointaine figure du Moyen Âge est toujours actuelle, au sens d’agissante, car le premier poète de langue italienne, précurseur d’un « sentiment médiéval de la nature », cette figure de « saint rieur » incite à la légèreté et à l’humilité. Nombreuses sont les personnalités aussi diverses qu’inattendues qui se sont passionnées, des deux côtés des Alpes, pour l’héritage d’un homme dont ils ne partageaient pas toujours la croyance. Citons Liliana Cavani, Dario Fo, Pier Paolo Pasolini, Giuseppe Penone, Michelangelo Pistoletto, mais aussi Christian Bobin, Gilles Clément, François Cheng, Joseph Delteil, Julien Green ou Simone Weil, entre autres. La lettre Encyclique Laudato sì. Le souci de la maison commune publiée par le pape François en 2015 témoigne de cette exceptionnelle actualité. La communication présume une vitalité de la pensée franciscaine qui semble liée à celle du personnage qu’est devenu François d’Assise au fil du temps : personnage de cinéma, de théâtre, sujet de récits et de tableaux. En quoi le regard particulier qu’il a posé sur le monde et sur les hommes rencontre-t-il nos préoccupations actuelles ? Dans une optique de relecture des productions contemporaines de cultures italienne et française, directement ou partiellement inspirées par François d’Assise, la contribution interroge la réalité, l’originalité et la modernité de cet héritage à l’aune d’une approche écocritique. The current environmental and economic crisis makes the figure of Francis emblematic of an ethic of simplicity and frugality expressed through the aesthetics of poverty that have become crucial. The expression “Francis of Assisi, the first green” may seem forced or even improper, but it invites reflection. This distant figure from the Middle Ages is still relevant as the first poet of the Italian language and as a precursor of a “medieval feeling for nature”. This “laughing saint” encourages lightness and humility. Many diverse and unexpected personalities, on both sides of the Alps, have been passionate about the legacy of a man whose belief they did not always share. Notable figures include Liliana Cavani, Dario Fo, Pier Paolo Pasolini, Giuseppe Penone, Michelangelo Pistoletto, but also Christian Bobin, Gilles Clément, François Cheng, Joseph Delteil, Julien Green, and Simone Weil, among others. The encyclical “Laudato Si: On Care for Our Common Home”, published by Pope Francis in 2015, testifies to this exceptional relevance. This paper posits a vitality of Franciscan thought, which seems linked to the character that Francis of Assisi has become over time: a character in cinema, theatre, and the subject of stories and paintings. How does the unique perspective he had on the world and humanity resonate with our current concerns? To reassess contemporary productions of Italian and French cultures, directly or partially inspired by Francis of Assisi, this contribution questions the reality, originality, and modernity of this heritage from an ecocritical perspective. Срочность экологической и экономической повестки делает Франциска фигурой, символизирующей этику простоты и бережливости, выраженной в эстетике бедности, установку, которая имеет решающее значение. Формулировка «Франциск Ассизский - первый зелёный» может показаться преувеличенной или даже неверной, но она наводит на размышления. Далекий персонаж Средневековья остаётся современным и как первый поэт итальянского языка, и как предвестник «средневекового восприятия природы». Этот «смеющийся святой» побуждает к лёгкости и смирению. Множество различных и неожиданных личностей по обе стороны Альп были увлечены наследием человека, чьё вероисповедание они не всегда разделяли. Среди известных фигур — Лилиана Кавани, Дарио Фо, Пьер Паоло Пазолини, Джузеппе Пеноне, Микеланджело Пистолетто, а также Кристиан Бобен, Жиль Клеман, Франсуа Ченг, Жозеф Дельтей, Жюльен Грин, Симона Вейль и другие. Энциклика «Laudato Si: On Care for Our Common Home», опубликованная Папой Франциском в 2015 году, свидетельствует об исключительной актуальности этого вопроса. В статье рассматривается жизнеспособность францисканской мысли, похоже, связанной с образом, который святой Франциск Ассизский приобрёл со временем в кино, театре, литературе и живописи. Как уникальная перспектива, в которой он смотрел на мир и человечество, откликается на наши современные проблемы? Переосмысливая современные произведения итальянской и французской культур, напрямую или частично вдохновлённые Франциском Ассизским, уместно задаться вопросом действенности, оригинальности и актуальности его наследия с эко-критической точки зрения. sam., 31 mai 2025 11:18:56 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/5072 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/5075 Au début des années 1920, Nicolas Roerich (1874-1947) peint toute une série de tableaux s’inspirant de la vie de Saint Serge de Radonège. Au début des années 1930, l’artiste associe toujours davantage son nom au fondateur du monastère de la Trinité, en recourant pour ce faire à un portrait du saint qu’il peint en 1932 et qui se trouve être en fait un autoportrait caché. Étudier la façon dont Roerich s’est présenté dans les milieux de l’émigration russe comme une réincarnation de saint Serge est l’occasion d’interroger le statut de gourou qu’il s’est arrogé de son vivant et de saisir certains traits spécifiques de l’Agni Yoga, le Nouveau Mouvement religieux dont il est l’initiateur avec sa femme, Elena Roerich. Dans la Russie actuelle, en dépit de l’hostilité du gouvernement envers les groupes religieux minoritaires, Nicolas Roerich, dont le nom est toujours associé à saint Serge, bénéficie d’une aura surprenante. Tenter de comprendre ce phénomène soulève la question de la prégnance des nouvelles religiosités, en Russie comme dans le reste du monde, de même que la façon dont celles-ci bousculent la notion de sainteté. In the early 1920s, Nicolas Roerich (1874–1947) painted a whole series of works inspired by the life of Saint Sergius of Radonezh. In the early 1930s, the artist increasingly associated his name with the founder of the Trinity Monastery, using for this purpose a portrait of the saint that he painted in 1932 and which, in fact, turned out to be a hidden self-portrait. Studying how the artist presented himself within Russian émigré circles as a reincarnation of Saint Sergius provides an opportunity to examine the guru-like status he claimed during his lifetime and to grasp certain distinctive features of Agni Yoga, the New Religious Movement he founded together with his wife, Helena Roerich. In present-day Russia, despite the government’s hostility toward minority religious groups, Nicolas Roerich—whose name remains linked to Saint Sergius—continues to enjoy a surprising aura. Attempting to understand this phenomenon raises the question of the persistence of new religiosities in Russia (and in other countries) and how they challenge the notion of sainthood. В начале 1920-х годов Николай Рерих (1874-1947) написал целую серию картин, вдохновленных жизнью преподобного Сергия Радонежского. В начале 1930-х годов художник все более связывал свое имя с основателем Троицкого монастыря, используя для этого портрет святого, написанный им в 1932 году, который, как оказалось, на самом деле был скрытым автопортретом. Изучение того, как художник представлял себя в кругах русской эмиграции как реинкарнацию святого Сергия, дает возможность задуматься о статусе гуру, который Рерих присвоил себе при жизни, и понять некоторые отличительные черты Агни-Йоги – религиозного движения, которое он основал вместе со своей женой Еленой Рерих. В современной России, несмотря на сложное отношение к религиозным сообществам, не входящим в число так называемых «традиционных религий», образ Рерихa, чье имя остается связанным со святым Сергием, обладает значительной харизматичностью. Попытка проанализировать её сущность и характер действия позволяет углубить наше понимание процессов, происходящих в новых религиозных движениях в России, как и в других странах. Это также помогает нам понять их способность пошатнуть понятие святости. sam., 31 mai 2025 11:19:33 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/5075 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/5082 sam., 31 mai 2025 11:29:08 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/5082 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/5083 sam., 31 mai 2025 11:29:55 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/5083