https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/4787 Entrées d’index fr 0 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/4844 L’actionnisme moscovite repose sur la contestation publique et démonstrative de l’autorité, qu’elle soit artistique ou politique. Le but des actions est de montrer la façon, inique et arbitraire, dont ce pouvoir s’exerce dans l’espace public. Dans cet article, nous montrerons que l’actionnisme présente en cela des points communs idéologiques avec les positions des nihilistes russes des années 1860, auxquels pourtant ils ne renvoient pas. Si leur est appliqué le qualificatif de « nihiliste », c’est avant tout dans le sens négatif qu’il a pu prendre dans la langue courante. En retraçant l’histoire du mouvement et en s’appuyant sur les textes de ses représentants, on s’interrogera sur le retour de cette position de contestation du pouvoir en Russie, ainsi que sur la rareté des références à une tradition russe de la contestation radicale dans cette forme d’art engagé. Moscow actionism is based on the public and demonstrative contestation of authority, be it artistic or political. The aim of the actions is to show the iniquitous and arbitrary way in which this power is exercised in the public space. In this article, we will show that actionism has ideological similarities with the positions of the 1860s Russian nihilists, to which they do not refer, however. If the term “nihilist” is applied to them, it is above all in the negative sense that it has taken on in everyday language. By tracing the history of the movement and relying on texts written by its representatives, we will question the return of this position of contestation of power in Russia, as well as the rarity of references to a Russian tradition of radical protest in this form of political art. Московский акционизм основан на публичном и демонстративном сопротивлении власти, будь то художественной или политической. Цель акций – показать незаконный и произвольный способ осуществления этой власти в публичном пространстве. В этой статье мы показываем, что акционизм имеет идеологическое сходство с позициями нигилистов 1860-х годов, хотя он на них не ссылается. Если к акционизму и применяется термин “нигилист”, то преимущественно в негативном смысле, который вошел в повседневный язык. Прослеживая историю движения и опираясь на тексты его представителей, мы поставим под вопрос возвращение этой позиции оспаривания власти в России, а также редкость ссылок на российскую традицию радикального оспаривания в этой форме политического искусства. mer., 05 mars 2025 13:26:18 +0100 mer., 30 sept. 2026 11:01:51 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/4844 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/4851 En 1929, un article sur les artistes (plasticiens) nihilistes paraît dans la revue de la puissante Association des artistes de la révolution (Iskusstvo v massy). Le terme est pour la seule fois utilisé pour les arts visuels. Nous analysons le débat anonyme qu’il apporte dans la lutte pour un art qui a vocation à devenir celui du prolétariat. Les termes employés pour dévaloriser une partie de l’art du xixe siècle jusqu’aux courants contemporains sont contextualisés dans une étude de l’ensemble des numéros de la revue. Cela permet de mettre en perspective tout un pan de la critique d’art de la fin des années 1920, à la fois avec l’analyse des auteurs et de leurs débats, mais aussi en examinant le rôle de l’image dans ce débat qui rend va rendre souvent vaines les affirmations péremptoires sur ce que l’art doit alors être (ou ne pas être). In 1929, an article on nihilist (visual) artists was published in the journal of the powerful Association of Artists of the Revolution (Iskusstvo v massy). It was to be the only time the term would be used in the field of the visual arts. We analyze the anonymous debate it provoked in the struggle for an art form that aimed at becoming the art of the proletariat. The terms used to devalue certain artistic trends—starting from the 19th century and up to the contemporary era—are contextualised through a study of all the issues of the journal. This allows us to put into perspective a whole area of art criticism from the late 1920s, both by analyzing the authors and their debates, and by examining the place of images in this debate, a place that often renders meaningless peremptory assertions about what art should (or should not) be. В 1929 году в журнале мощной Ассоциации художников революции (Искусство в массы) появилась статья о художниках-нигилистах. Это был единственный случай, когда термин был использован по отношению к изобразительному искусству. Мы анализируем анонимную дискуссию, которую он вызвал в борьбе за искусство. Термины, использовавшиеся для различных видов искусства, с xix века до современными тенденциями, рассматриваются в контексте всех номеров журнала. Это позволяет представить в перспективе целую область художественной критики конца 1920-х годов, анализировав авторов и их дебаты, а также место изображения в этих дебатах, место, которое часто делает бессмысленными императивные заявления о том, каким должно (или не должно) быть искусство. mer., 05 mars 2025 13:26:57 +0100 mer., 30 sept. 2026 11:01:30 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/4851 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/4838 Souvent considérée comme un repoussoir et une esthétique primitive, pré-moderne, la thèse de Tchernychevski, Sur les rapports esthétiques de l’art avec la réalité, n’en est pas moins un curieux laboratoire de notions et de pistes laissées ouvertes qui toutes tendent à désigner à l’art un horizon qui dépasse celui affiché de ses limitations et de ses contraintes (répondre à la demande sociale et reproduire le réel). L’art, intégralement arrimé en auxiliaire par le philosophe au champ de la réalité et de la vie, n’en est pas moins paradoxalement invité à mettre en suspens ses privilèges d’intériorité pour embrasser une extériorité pleine de promesses modernes et de nouvelles puissances d’agir, que les théories de l’art plus tardives, celles de l’avant-garde notamment, sauront reconnaître. Chernyshevsky’s essay The Æsthetic Relations of Art To Reality, although often seen as the repellent exemplar of a primitive, pre-modern aesthetic, is nonetheless an intriguing laboratory of notions and open-ended avenues, all of which tend to let art sail towards a horizon going beyond its stated limitations and constraints (such as responding to social demand and reproducing reality). While still firmly anchored by the philosopher to the field of reality and life, art was nonetheless paradoxically invited to suspend its privileges of interiority in order to embrace an exteriority full of modern promises and new empowerments, which later theories of art, particularly those of the avant-garde, would come to recognise. Тезис Чернышевского об эстетических отношениях искусства с реальностью часто воспринимается как отталкивающая, примитивная, пред-модернистская эстетика, но тем не менее это любопытная лаборатория понятий и оставленных путей, все из которых стремятся указать искусству горизонт, выходящий за рамки заявленных им ограничений и запретов (реагирование на социальный запрос и воспроизведение реальности). Искусство, которое философ сделал вспомогательной частью поля реальности и жизни, тем не менее, парадоксальным образом приглашается приостановить свои привилегии внутренности, чтобы принять внешность, полную современных обещаний и новых возможностей действия, которые признают более поздние теории искусства, особенно авангардные. mer., 05 mars 2025 13:25:29 +0100 mer., 30 sept. 2026 11:01:13 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/4838 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/4831 En étudiant le cas de Kirillov, figure atypique du roman Les Démons, cet article se propose d’explorer les liens que tissent Dostoïevski et Nietzsche entre l’athéisme européen et le nihilisme russe. Radicalement opposés au point de vue axiologique, les deux auteurs dressent un diagnostic étrangement similaire de la détresse accompagnant le déclin des valeurs chrétiennes et métaphysiques dans la deuxième partie du xixe siècle. Refusant tout compromis, Kirillov pousse jusqu’à sa dernière extrémité la logique de l’athéisme et le constat de l’opposition entre les valeurs christiques et celles de la Terre. Nous montrerons qu’au-delà de la proximité de l’analyse psychologique des deux auteurs, l’athéisme de Kirillov est en réalité un athéisme de la révélation, très christique, ayant pour fondement la conviction que la vérité n’est pas terrestre, aux antipodes de l’amour dionysiaque de la Terre prôné par Nietzsche. By studying the case of Kirillov, a very peculiar character in the novel Demons, this article aims to explore the links that Dostoyevsky and Nietzsche built between European atheism and Russian nihilism. Although both authors held radically opposing values, they surprisingly made a similar assessment of the distress associated with the decline of Christian and metaphysical values in the second half of the 19th century. Refusing any compromise, Kirillov pushed the logic of atheism and of the opposition between Christian and earthly values to their ultimate extremity. The paper will try to demonstrate that, beyond the proximity of the psychological analysis by the two authors, Kirillov’s atheism emerges as an atheism of revelation, a truly Christlike atheism, based on the conviction that truth is not earthly, antipodal to Nietzsche’s Dionysian love of the Earth. На примере Кириллова, нетипичной фигуры в романе "Бесы", эта статья исследует связи, которые Достоевский и Ницше устанавливают между европейским атеизмом и русским нигилизмом. Радикально противоположные с аксиологической точки зрения, эти два автора ставят странно схожий диагноз бедствия, сопровождающего упадок христианских и метафизических ценностей во второй половине xix века. Отказываясь от компромисса, Кириллов доводит логику атеизма и противопоставление христианских и земных ценностей до крайности. Мы покажем, что, помимо сходства психологического анализа двух авторов, атеизм Кириллова на самом деле является атеизмом откровения, очень христоподобным, основанным на убеждении, что истина не земная, и антитезой дионисийской любви к земле, пропагандируемой Ницше. mer., 05 mars 2025 13:17:01 +0100 mer., 30 sept. 2026 11:00:51 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/4831 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/4824 L’article est consacré à l’analyse de la problématique du nihilisme, à la fois existentiel (le motif du suicide) et politique, dans le traité inachevé d’Alexandre Kojève, ainsi que dans ses leçons sur la Phénoménologie de l’Esprit de Hegel. Dans L’Athéisme (1931), Kojève adopte une perspective très théorique, mais aussi très personnelle, discutant la nature des relations de l’homme et de Dieu, ainsi que le meurtre, le suicide, la condition humaine, la mort en général. Cet aspect personnel rapproche cette œuvre d’une autre qui porte le même nom et qui, elle aussi, est restée à l’état de projet, le roman L’Athéisme (1868-1869) de Dostoïevski. L’auteur y soulève également la problématique de la foi, ou plutôt de la perte de la foi, qu’il met en relation avec la situation de la Russie de son époque, en proie au nihilisme et à l’athéisme. L’article explore les polémiques implicites (et parfois explicites) que Kojève engage avec Dostoïevski tant dans L’Athéisme que dans ses conférences sur Hegel, dans lesquelles il se réfère au roman Les Démons, lequel a accumulé de nombreux sujets déjà soulevés dans L’Athéisme (ainsi que dans son avatar, le roman inachevé La Vie d’un grand pêcheur). The article is devoted to analysing the issues of nihilism, both existential (the motive for suicide) and political, in Alexandre Kojève’s unfinished treatise, as well as in his lectures on Hegel’s Phenomenology of Spirit. In Atheism (1931), Kojève constructs a very abstract and at the same time very personal analytical perspective, discussing the nature of the relationship between God and man, suicide, murder, and death in general. This personal aspect brings the treatise closer to another unfinished project bearing the same title, Dostoyevsky’s novel Atheism (1868-1869). Dostoyevsky also addresses the theme of the loss of faith, considering it in the context of the political situation in Russia, an era permeated by the energies of nihilism and atheism. The article explores the implicit (and sometimes explicit) polemics that Kojève engages in with Dostoyevsky both in Atheism and in his lectures on Hegel. In the latter, he refers to the novel Demons, which accumulates many of the themes already raised in Atheism (as well as in its unfinished avatar, The Life of a Great Sinner). Статья посвящена анализу проблематики нигилизма, как экзистенциального (мотив самоубийства), так и политического, в незавершенном трактате Александра Кожева, а также в его лекциях по Феноменологии духа Гегеля. В Атеизме (1931) Кожев выстраивает с одной стороны очень абстрактную, а с другой очень личную аналитическую перспективу, рассуждая о природе взаимоотношений Бога и человека, о самоубийстве, убийстве и смерти в целом. Этот личный аспект сближает трактат с другим незавершенным проектом, носящим то же названием, - романом Достоевского Атеизм (1868–1869). Писатель также обращается в нем к теме утраты веры, рассматривая её в контексте политической ситуации в России, в эпоху, пронизанную энергиями нигилизма и атеизма. В статье исследуется имплицитная (а иногда и эксплицитная) полемика, которую ведет Кожев с Достоевским как в Атеизме, так и в лекциях по Гегелю, в которых он обращается к роману Бесы, аккумулировавшем в себе многие темы, поднятые уже в незавершенном Атеизме (а также в наследующем ему Житии великого грешника). mer., 05 mars 2025 13:16:26 +0100 mer., 30 sept. 2026 11:00:33 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/4824 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/4816 Dans les années 1870-1890, le nihilisme et les « nihilistes », nom générique sous lequel on comprend tous ceux qui aspirent à un changement radical dans l’État russe, font l’objet de nombreux articles dans la presse française, et de « romans nihilistes » dont nous présentons un important corpus. Le « mariage fictif » (blanc), popularisé par N. Tchernychevski, au service de l’émancipation féminine et de la cause révolutionnaire, est l’un des motifs obligés de ces romans. Il sera ici illustré par celui du populiste S. Sinégoub, en 1872, raconté par lui-même. In the years 1870-1890, nihilism and “nihilists” – the generic name under which all those aspiring to a radical change in the Russian state were included–were the subject of numerous articles in the French press, as well as of “nihilist novels”, of which we present here a significant corpus. The “sham marriage” (fake marriage), popularised by N. Chernyshevsky in favour of the emancipation of women and the revolutionary cause, is one of the inevitable motifs in these novels. We will illustrate this with an example from the populist S. Sinegub in 1872, as told by himself. В 1870-1890 гг. нигилизм и «нигилисты», – общее название, которое охватывало всех тех, кто стремился к радикальным изменениям в российском государстве, были предметом многочисленных статей во французской прессе и «нигилистических романов», большой список которых мы приводим в нашей статье. «Фиктивный брак», популяризированный Н. Чернышевским, в пользу женской эмансипации и революционного дела, является одним из обязательных мотивов этих романов. Здесь он будет иллюстрирован примером бракосочетания народника С. Синегуба в 1872 году, рассказанного им самим. mer., 05 mars 2025 13:15:46 +0100 mer., 30 sept. 2026 10:59:58 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/4816 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/4808 Cet article étudie l’un des aspects de ce phénomène qu’on appellera plus tard nihilisme – le voltairianisme russe. Il n’a plus grand-chose à voir avec Voltaire, qui prônait la tolérance et avait déterminé les premières manifestations de libre pensée, dans la Russie du xviiie siècle. Se fondant sur une vague représentation de cet auteur comme contestant les croyances et les valeurs morales établies, ce terme en vint à désigner l’athéisme dans ses manifestations radicales, qui pouvaient mener de jeunes héros du temps jusqu’au suicide. L’indifférence religieuse conduisant à une dégénérescence morale, tel est le souvenir que laissera dans la culture russe le « voltairianisme » caractéristique du xviiie siècle. The article examines an aspect of the phenomenon that would later be termed nihilism–Russian Voltairianism. Although it no longer has much to do with Voltaire, who advocated tolerance and pioneered the first manifestations of free thought in 18th-century Russia, this term evolved based on a vague perception of Voltaire as someone who challenged established beliefs and moral values. Consequently, it came to signify atheism in its most radical forms, which could even drive the young heroes of the time to commit suicide. The idea that religious indifference leads to moral degeneration is the legacy that 18th-century “Voltairianism” left in Russian culture. В этой статье рассматривается один из аспектов того, что впоследствии станет известно как нигилизм – русское вольтерианство. Он уже не имеет особого отношения к Вольтеру, который выступал за терпимость и определял первые проявления свободной мысли в России xviii века. Исходя из смутного представления об этом авторе как о человеке, бросающем вызов устоявшимся верованиям и моральным ценностям, термин стал обозначать атеизм в его радикальных проявлениях, способный довести молодых героев того времени до самоубийства. Религиозный индифферентизм, ведущий к нравственному вырождению: таким запомнилось "вольтерьянство" xviii века в русской культуре. mer., 05 mars 2025 13:15:05 +0100 mer., 30 sept. 2026 10:59:41 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/4808 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/4804 Dans la Russie post-soviétique, la notion de « nihilisme juridique » s’est imposée dans les discours sur la place du droit dans la société. Elle a servi à dénoncer le caractère supposément déficient du rapport de telle ou telle partie de la population russe au droit et aux institutions judiciaires. En outre, son usage présume en général une continuité séculaire dans l’attitude négative des Russes à l’égard du droit. Cependant, l’histoire même de la notion est méconnue et encore moins questionnée. Cet article la retrace et montre comment le « nihilisme juridique » a d’abord été construit comme une incrimination politique dans l’urss stalinienne. Le milieu des juristes-savants soviétiques en fut le véritable incubateur, à l’époque où l’interprétation de la thèse marxienne du dépérissement de l’État et du droit nourrissait de vifs conflits théoriques. Le « nihilisme juridique » a ensuite servi de prétexte aux purges staliniennes des sphères juridiques. Alors que, dans l’urss tardive, la thèse du dépérissement du droit avait fini par péricliter, la notion connut un regain d’intérêt. L’heure était à la redécouverte de la pensée juridique pré-soviétique et aux interrogations, nourries de comparaisons avec les pays occidentaux, sur l’existence d’une « tradition juridique russe ». Si certains travaux sociologiques russes et étrangers ont cherché à faire du « nihilisme juridique » une catégorie analytique, les deux premières décennies du xxie siècle montrent que la notion est restée avant tout un outil polémique. Sous le régime poutinien belliciste, elle est même redevenue une incrimination politique. Le pouvoir russe actuel l’utilise pour contester aux pays occidentaux leurs prétentions à la défense du droit, et pour dénoncer ses opposants comme des ennemis de l’État qui, seul, aurait endossé l’œuvre de « civilisation » juridique de la Russie. In post-Soviet times, the notion of “legal nihilism” has come to dominate the discourse on the place of law in Russian society. It has been used to denounce the allegedly deficient relationship that various segments of the Russian population have with the law and judicial system. Moreover, its use generally presumes a centuries-old continuity in the negative attitude of Russians towards the law. However, the very history of the notion is little known, let alone questioned. This article traces its origins, showing how “legal nihilism” was first constructed as a political incrimination in the Stalinist ussr. The milieu of Soviet legal scholars was its true incubator, at a time when the interpretation of the Marxian thesis on the withering away of the state and law was fueling lively theoretical conflicts. “Legal nihilism” then served as a pretext for Stalin’s purges of the legal sphere. In the late ussr, when the thesis on the withering away of law had been eventually abandoned, the notion was revived. The time was ripe for the rediscovery of pre-Soviet legal thought and for questions, nourished by comparisons with Western countries, about the existence of a “Russian legal tradition.” While some Russian and foreign sociological works have sought to turn “legal nihilism” into an analytical category, the first two decades of the 21st century show that the notion has remained primarily a polemical tool. Under Putin’s warmongering regime, it has even become a political incrimination once again. The current Russian government uses it to challenge Western countries’ claims that they defend the law and to denounce its opponents as enemies of the state, which is said to be single-handedly “civilising” Russia on a legal level. В постсоветской России понятие "правовой нигилизм" стало доминирующим в рассуждениях о месте права в российском обществе. Оно используется для осуждения якобы неполноценного отношения той или иной части российского населения к праву и правосудию. Более того, его использование, как правило, предполагает вековую преемственность в негативном отношении русских к праву. Однако сама история этого понятия малоизвестна и тем более не рассматривается критически. Данная статья прослеживает ее, показывая, как понятие "правовой нигилизм" изначально было сформировано как политическое обвинение в сталинском СССР. Его истинным инкубатором стала среда советских правоведов, когда интерпретация марксистского тезиса об отмирании государства и права разжигала оживленные теоретические конфликты. Затем "правовой нигилизм" послужил предлогом для сталинских чисток в юридической сфере. В позднем СССР, когда от тезиса об отмирании права в конце концов отказались, настало время заново открывать досоветскую правовую мысль. Задавались вопросом о существовании "русской правовой традиции", по сравнению с западными юридическими системами, и рассматривались нигилистический компонент или, наоборот, нигилистическая изнанка этой традиции. Хотя в некоторых российских и зарубежных социологических работах предпринимались попытки превратить "правовой нигилизм" в аналитическую категорию, первые два десятилетия xxi века показывают, что это понятие остается преимущественно полемическим инструментом. В условиях путинского воинственного режима оно даже вновь превратилось в политическое обвинение. Нынешняя российская власть использует его, чтобы оспорить претензии западных стран на защиту права, и обличить своих оппонентов как врагов государства, которое одно, как утверждается, взяло на себя ответственность за создание "цивилизации права" в России. mer., 05 mars 2025 13:10:56 +0100 mer., 30 sept. 2026 10:59:23 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/4804 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/4802 L’article est consacré à la réception et à la réinterprétation du « nihilisme » dans la culture soviétique tardive, en particulier au cours des trente années qui se sont écoulées entre la mort de Staline et le début des réformes de Gorbatchev. D’une part, le nihilisme de la génération des années 1860 (en particulier celui de Pissarev) était officiellement considéré comme un précurseur de l’idéologie marxiste de gauche. Mais la censure soviétique était sensible aux allusions et projections directes possibles et bloquait très soigneusement les tentatives de comparaison entre les critiques de la Russie tsariste et les critiques de la réalité actuelle (dans Novyj Mir de Tvardovski, par exemple, ou chez Alexandre Ianov). D’autre part, à partir du milieu des années 1960, la critique du « nihilisme occidental » contemporain en tant que jumeau anarchiste ou radical de gauche des manifestations de 1968 est devenue de plus en plus active dans la presse soviétique censurée. En conséquence, au début des années 1980, a émergé un groupe de critiques de culture conservateurs, bien que n’appartenant pas au courant dominant, tenant tout radicalisme pour du « nihilisme » et du « nietzschéisme » (le célèbre critique de l’école de Francfort Iouri Davydov, le spécialiste de la pensée allemande Alexandre Mikhaïlov, la critique littéraire Irina Rodnianskaïa). L’article explore les origines et les influences de ces courants idéologiques au sein de la société soviétique. The article focuses on the reception and rethinking of “nihilism” in late Soviet culture, especially in the 30 years between Stalin’s death and the beginning of Gorbachev's reforms. On the one hand, the nihilism of the 1860s (especially Pisarev’s) was formally considered a precursor to leftist Marxist ideology. But Soviet censorship was sensitive to possible direct allusions and projections and very carefully blocked attempts to compare critics of tsarist Russia to critics of present-day reality (in Tvardovsky’s Novyj Mir, for example, or in the work of Alexander Yanov). On the other hand, from the mid-1960s onwards, criticism of contemporary “Western nihilism” as an anarchist or left-radical twin of the 1968 protests became increasingly active in the Soviet censored press. As a result, by the early 1980s, there emerged a group of conservatives (though not mainstream) critics (Yuri Davidov, a well-known critic of the Frankfurt School, Alexander Mikhailov, a specialist in German thought, and the literary critic Irina Rodnyanskaya) who considered any radicalism to be “nihilism” and “Nietzscheanism”. The article explores the origins and influences of these ideological currents within Soviet society. Статья посвящена рецепции и переосмыслению "нигилизма" в позднесоветской культуре, особенно в 30-летие между смертью Сталина и началом реформ Горбачева. С одной стороны, нигилизм шестидесятников 19 века (особенно Писарева) формально считался предшественником левой марксистской идеологии. Но советская цензура была чувствительна к возможным прямым аллюзиям и проекциям и очень внимательно блокировала попытки сравнивать критиков царской России и критиков нынешней действительности (в "Новом мире" Твардовского, например или у Александра Янова). С другой стороны, с середины 1960-х все более активно в советской подцензурной печати крепла критика современного «западного нигилизма» как анархистского или леворадикального двойника протестов 1968 года. В результате к началу 1980-х сложилась пусть и не мейнстримная, но достаточно очевидная группа культурконсервативных критиков любого радикализма как "нигилизма" и "ницшеанства" (известный критик "Франкфуртской школы" Юрий Давыдов, специалист по немецкой мысли Александр Михайлов, литературный критик Ирина Роднянская). В статье исследуются истоки и влияния этих идейных течений внутри советского общества. mer., 05 mars 2025 13:10:13 +0100 mer., 30 sept. 2026 10:59:06 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/4802 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/4794 Notre contribution se demande si l’existentialisme spirituel de Nicolas Berdiaev, fondé sur l’expression chez l’individu d’une subjectivité mystique libre, ne serait pas finalement une manière de sortir de l’impasse existentielle du nihilisme russe, en lui opposant une alternative positive : « alternative » car fondé lui-même sur le « rejet du monde » d'ici-bas [neprijatie mira] au nom d’une liberté humaine totale, et « positive » car semblant ne pas renoncer à la plénitude de la vie – renoncement auquel peut conduire le nihilisme par sa posture de négation à l’égard de la morale, de la culture et plus largement des valeurs, qui n’engendre selon le philosophe que « barbarie et sauvagerie » (Le Sens de la création, p. 411). L’existentialisme de Berdiaev propose plutôt une « voie supra-culturelle » par l'affirmation, chez l'être humain, de sa liberté spirituelle et de sa personnalité créatrice. In our contribution, we wonder whether Nicolas Berdiaev’s spiritual existentialism, based on the individual’s expression of a free mystical subjectivity, might not ultimately be a way out of the existential impasse of Russian nihilism, by opposing it with a positive alternative: “alternative” because it is itself founded on the “rejection of the world” here below [“neprijatie mira”] in the name of total human freedom, and “positive” because it does not seem to renounce the fullness of life–a renunciation that nihilism can potentially lead to, through its posture of negation of morality, culture and other broad values, which, according to the philosopher, engenders only “barbarism and savagery” (The Meaning of Creative Act, p. 411). Instead, Berdiaev’s existentialism proposes a “supra-cultural path” through the affirmation of human beings’ spiritual freedom and creative personality. Мы задаемся вопросом, не может ли духовный экзистенциализм Николая Бердяева, основанный на выражении личностью свободной мистической субъективности, в конечном счете стать выходом из экзистенциального тупика русского нигилизма. Бердяев противопоставляет ему позитивную альтернативу: "альтернативу" потому, что она сама основана на "неприятии мира" здесь, внизу, во имя полной человеческой свободы, а "позитивную" потому, что она, как кажется, не отказывается от полноты жизни. Нигилизм может привести к этому отказу своей позицией отрицания морали, культуры и других общих ценностей, которая, по мнению философа, порождает лишь "варварство и дикость" (Смысл творчества, с. 411). Вместо этого экзистенциализм Бердяева предлагает "сверх-культурный путь" через утверждение духовной свободы и творческой личности. mer., 05 mars 2025 13:09:15 +0100 mer., 30 sept. 2026 10:55:19 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/4794