https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/4737 Entrées d’index fr 0 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/4734 L’œuvre de Nikolaï Marr relève d’une époque où les études folkloriques n’ont cessé de s’affirmer en Europe et en Russie ; étudier ce thème chez Marr nécessite d’en faire l’historique dans son contexte européen (germanique), puis russe du xixe siècle, avec ses différents courants et écoles. Marr a baigné dans la création populaire dans sa Géorgie natale, avec des préoccupations nationalistes. Il n’a cessé ensuite, lors de ses études et de son professorat à Saint-Pétersbourg, de s’intéresser au folklore dans ses différents mouvements en composant des études savantes et érudites qui s’inscrivent dans la tradition philologique russe et exploitent ses compétences en géorgien et arménien.Un changement radical s’opère avec les fouilles auxquelles il se consacre de 1890 à 1917 sur le site arménien d’Ani ; cela lui permet de se familiariser avec la langue, la culture quotidienne, la vision du monde et le folklore arméniens ; mais celui-ci n’est plus pour lui qu’un élément parmi d’autres de la culture populaire à côté de la civilisation matérielle et correspond à la vision universaliste de la nouvelle théorie du langage qu’il développe à compter du début des années 1920 ; de même, il insiste sur l’hybridation des œuvres, comme dans le domaine linguistique ; peu d’œuvres représentatives du folklore sont à signaler dans cette ultime période, comme si Marr était désormais accaparé par ses tâches de linguiste général ; par contre, ses idées et son enseignement ont inspiré plusieurs grands linguistes contemporains qui furent aussi de grands folkloristes comme Yossif Orbéli, Vladimir Propp, Olga Freidenberg et Viktor Jirmounski, ce qui fait que son héritage dans le domaine du folklore pourrait être plus important que ce qu’il nous a légué en linguistique. Nikolai Marr’s activity coincided with a period during which folk studies were thriving in Europe and Russia; to study this theme in Marr’s works, one must start by retracing its European and Russian background in the 19th century, taking into account all its different currents and schools. It is well known that Marr spent his childhood in his native Georgia where popular creation was still quite present and took on a nationalist tinge. Later, as a student and then as a professor at Saint Petersburg University, he kept a keen interest in folklore, composing a series of erudite studies about Caucasian folkloric monuments, taking advantage of his knowledge of Georgian and Armenian and following the philological Russian tradition.A radical change occurred in 1892 when Marr undertook his archeological excavations in the ancient Armenian site of Ani. He became familar with the Armenian language spoken by the people and various other dialects, and became acquainted with the daily life, world vision and folklore of the local population. Nevertheless, for him, folklore was no more than simply an element of popular culture next to material civilization; this corresponds with the universal vision of Marr’s New Theory of language which he developed from the early 1920s. In the same way, he insisted on the necessary hybridisation of folklore productions, that also occurs in the linguistic field. Marr produced very few works on folklore in this last period, as if he preferred to devote himself above all to general linguistics. As a later development of his vision of folklore, we can however look at the works of his former students and followers, such as Yossip Orbeli, Vladimir Propp, Olga Freidenberg and Viktor Zhirmunsky—perhaps Marr’s folkloric legacy could be even more significant than the one he left in the field of linguistics. Творчество Николая Марра относится к такой эпохе, когда исследование фольклора сильно развивалось в Европе и в России. Таким образом, изучая эту тему у Марра, следуует напомнить ее историю в европейском (особенно в германском) контексте и в контексте России ХІХ века, с разными течениями и школами. С самого детства Марр был под влиянием грузинского фольклора в родной Грузии с ее национальными тенденциями. Потом, будучи студентом и профессором в Санкт-Петербурге, он продолжал интересоваться фольклором в разных направлениях, писал научные труды, которые принадлежат русской филологической традиции и в которых используются его знания грузинского и армянского языков.Ситуация меняется с раскопками, которые Марр ведет с 1890 г. по 1915 г. в древней армянской столице Ани. Это позволяет ему ближе познакомиться с армянским языком, бытом, мировоззрением, фольклором. Однако для него это составляет лишь один элемент среди других элементов народной культуры, рядом с материальной культурой, что соответствует мировому пониманию о языке; ведь он излагает новое учение о языке начиная с 1920-годов. Как и в лингвистике он также настаивает на скрещивании в народном творчестве. Однако лишь немногие фольклорные работы принадлежат этому позднему периоду, как будто отныне Марр посвятил себя прежде всего трудам по общей лингвистике. Зато его идеи и учение вдохновили многих современных выдающихся лингвистов, которые также прославились в фольклористике, как Иосиф Орбели, Владимир Проп, Ольга Фрейденберг, Виктор Жирмунский... Из этого следует, что наследство Марра в области фольклора могло бы быть более важным, чем в языкознании. mer., 03 juil. 2024 11:02:24 +0200 mar., 13 oct. 2026 11:57:03 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/4734 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/5052 Jeanne d’Arc est présente à différents degrés d’intensité dans la poésie de Marina Tsvetaïeva. Comment la poétesse s’approprie-t-elle cette figure médiévale du catholicisme, symbole de l’identité culturelle française, pour la transporter en Russie orthodoxe à l’époque révolutionnaire ? L’article répond à la question en l’abordant sous trois angles. La première partie étudie la construction d’une image héroïque du sujet lyrique sous les traits de la sainte combattante, qui interroge le lien du poète à l’histoire. La deuxième partie montre que Jeanne d’Arc est associée au génie poétique et à la puissance créatrice. Elle apparaît dans un contexte païen et se confond avec la Vierge-Roi dans des œuvres inspirées du folklore russe. La troisième partie interroge le destin tragique du poète à la lumière de la mission johannique qui éclaire sa conception de la vocation poétique. Joan of Arc is present in varying degrees of intensity in Marina Tsvetaeva’s poetry. How did she make this medieval figure of Catholicism and symbol of French cultural identity her own, and transport it to Orthodox Russia during the revolutionary era? This article answers the question from three angles. The first part examines the construction of a heroic image for lyrical subjects depicted in the guise of the fighting saint, exploring the poet’s connection with history. The second part shows that Joan of Arc is associated with poetic genius and creative power. She appears in a pagan context and merges with the King Virgin in works inspired by Russian folklore. The third part examines the poet’s tragic fate in the light of the Johannine mission and her conception of the poetic calling. Жанна д’Арк – важный образ в творчестве Марины Цветаевой на протяжении всей ее жизни. Она часто появляется как в ее стихах, так и в прозе, а также в письмах. Как поэтесса осмысляет эту средневековую личность, символ католической традиции, и переносит ее в православную Россию революционной эпохи? Мы попытаемся ответить на вопрос с трех точек зрения. В первой части рассматривается построение героического персонажа, когда лирическое «Я» сливается с образом святой воительницы. Во второй части мы показываем, что Жанна д’Арк часто ассоциируется с поэтическим гением и творческой мощью в языческом контексте. Она превращается в Царя-Девицу в произведениях, вдохновленных русским фольклором. В третьей части анализируются трагическая судьба Цветаевой и ее представление о поэтическом призвании в свете священной миссии Жанны д’Арк. sam., 31 mai 2025 11:15:34 +0200 mer., 30 sept. 2026 10:40:05 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/5052 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/4978 Les traditions autour de saint Nicolas (fêté le 6 décembre) ne se caractérisent pas seulement par une extraordinaire vitalité jamais démentie jusqu’à nos jours, mais également par leur richesse en soubassements mythiques (agraires en particulier), toujours parfaitement lisibles malgré les évolutions constantes des rituels, qui sont toujours ancrés non seulement dans un espace, mais aussi une époque. Nicolas est au cœur d’un scénario qui oppose lumière et ténèbres, disette et surabondance (ou réserves), enfin, vie et mort. Ses accointances avec l’eau, le sel et même le nickel, sa dimension bi-frons déclinée en rouge et noir, enfin, son apparence masquée, sont autant de marqueurs explicites, garants d’une plasticité foncière qui lui permet de s’adapter constamment et ainsi de bénéficier d’une manière d’immortalité. The traditions surrounding Saint Nicholas (celebrated on 6 December) are characterised not only by their extraordinary vitality, which has never waned to the present day, but also by their wealth of mythical underpinnings (agrarian in particular), which are still perfectly legible despite the constant evolution of the rituals, always anchored not only in a particular place but also in a particular time. Nicolas is at the heart of a scenario that pits light against darkness, scarcity against abundance (or reserves), life against death. His associations with water, salt and even nickel, his bi-facial dimension in red and black, and his masked appearance are all explicit markers of a fundamental plasticity that allows him to adapt constantly and thus enjoy a kind of immortality. Традиции, связанные с святым Николаем (чей день отмечается 6 декабря), характеризуются необыкновенной жизнеспособностью, которая не угасает и в наши дни, а также мифологической насыщенностью (особенно аграрной), которая до сих пор понятна, несмотря на постоянные изменения ритуалов, по-прежнему укорененных и в пространстве, и во времени. Николай оказывается в центре историй, противопоставляющих свет и тьму, голод и изобилие (или запасы), наконец, жизнь и смерть. Его связь с водой, солью и даже никелем, двойственность изображения, между черным и красным, а также маска — все эти явные маркеры подчеркивают принципиальную пластичность, которая позволяет ему постоянно адаптироваться и тем самым обретать своего рода бессмертие. sam., 31 mai 2025 10:57:10 +0200 mer., 30 sept. 2026 10:35:50 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/4978