https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/4599 Entrées d’index fr 0 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/4596 Les récits d’éleveurs de rennes et de villageois nénètses sur lesquels se fonde cet article éclairent la difficile coexistence de plusieurs lois – la « loi de la toundra », la législation russe, la loi du marché – au sein d’un écosystème pris entre plusieurs enjeux humains, malgré des efforts de traduction opérés par des intermédiaires culturels entre les mondes nénètse et russe : la perpétuation d’un mode de vie ancestral et la prospection de ressources énergétiques. De fait, les bouleversements socio-écologiques affectant la Sibérie occidentale (sub)arctique depuis le XVIIIe siècle ont donné lieu à des conflits, des négociations et des adaptations entre les Nénètses des forêts, l’État russe et l’industrie des hydrocarbures, tant en matière de relation à la nature que de droits d’usage des ressources de la toundra boisée. Cet article étudiera les stratégies territoriales revendiquées par nos informateurs devant une pression exogène croissante, tout en rappelant l’évolution des rapports cosmopolitiques entre les Nénètses des forêts et ceux qu’ils perçoivent comme des « arrivants étrangers » depuis la conquête de la Sibérie. The accounts of Forest Nenets reindeer herders and villagers on which this article is based reveal the arduous coexistence of several laws: the “law of the tundra”, Russian legislation and the law of the market. Despite translation efforts made by “cultural brokers”, it is an ecosystem caught between competing human concerns: the perpetuation of an ancestral lifestyle for the Nenets and the exploration of energy resources for Russia. In fact, the socio-ecological upheavals affecting subarctic Western Siberia since the 18th century have given rise to conflicts, negotiations and adaptations between the Forest Nenets, the Russian state, and the oil and gas industry, related to conceptions of nature and land-use rights. This article focuses on the territorial strategies carried out by our informants in the face of growing exogenous pressure, and touches upon the evolution of cosmopolitical relations between the Forest Nenets and those they perceive as “foreign incomers” since the conquest of Siberia. Истории оленеводов и жителей ненецких деревень, лежащие в основе этой статьи, проливают свет на трудное сосуществование сразу нескольких законов – «закона тундры», российского законодательства, закона рынка – внутри экосистемы, где есть ещё и множество человеческих факторов. И это несмотря на усилия по переводу, предпринимаемые культурными посредниками между ненецким и русским мирами: с одной стороны – исконным образом жизни, с другой – освоением энергетических ресурсов. Социально-экологические потрясения, затронувшие западную (суб)арктическую Сибирь с XVIII века, привели к конфликтам, переговорам и договорам между лесными ненцами, российским государством и акторами углеводородной индустрии, как с точки зрения отношения к природе, так и в плане прав на использование ресурсов лесотундры. В статье изучаются территориальные стратегии, выработанные нашими респондентами в условиях растущего экзогенного давления. Также обсуждается эволюция космополитических отношений между лесными ненцами и теми, кого они ещё со времён завоевания Сибири воспринимают как «чужаков-пришельцев». mar., 16 avril 2024 14:54:26 +0200 mar., 13 oct. 2026 12:02:42 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/4596 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/4804 Dans la Russie post-soviétique, la notion de « nihilisme juridique » s’est imposée dans les discours sur la place du droit dans la société. Elle a servi à dénoncer le caractère supposément déficient du rapport de telle ou telle partie de la population russe au droit et aux institutions judiciaires. En outre, son usage présume en général une continuité séculaire dans l’attitude négative des Russes à l’égard du droit. Cependant, l’histoire même de la notion est méconnue et encore moins questionnée. Cet article la retrace et montre comment le « nihilisme juridique » a d’abord été construit comme une incrimination politique dans l’urss stalinienne. Le milieu des juristes-savants soviétiques en fut le véritable incubateur, à l’époque où l’interprétation de la thèse marxienne du dépérissement de l’État et du droit nourrissait de vifs conflits théoriques. Le « nihilisme juridique » a ensuite servi de prétexte aux purges staliniennes des sphères juridiques. Alors que, dans l’urss tardive, la thèse du dépérissement du droit avait fini par péricliter, la notion connut un regain d’intérêt. L’heure était à la redécouverte de la pensée juridique pré-soviétique et aux interrogations, nourries de comparaisons avec les pays occidentaux, sur l’existence d’une « tradition juridique russe ». Si certains travaux sociologiques russes et étrangers ont cherché à faire du « nihilisme juridique » une catégorie analytique, les deux premières décennies du xxie siècle montrent que la notion est restée avant tout un outil polémique. Sous le régime poutinien belliciste, elle est même redevenue une incrimination politique. Le pouvoir russe actuel l’utilise pour contester aux pays occidentaux leurs prétentions à la défense du droit, et pour dénoncer ses opposants comme des ennemis de l’État qui, seul, aurait endossé l’œuvre de « civilisation » juridique de la Russie. In post-Soviet times, the notion of “legal nihilism” has come to dominate the discourse on the place of law in Russian society. It has been used to denounce the allegedly deficient relationship that various segments of the Russian population have with the law and judicial system. Moreover, its use generally presumes a centuries-old continuity in the negative attitude of Russians towards the law. However, the very history of the notion is little known, let alone questioned. This article traces its origins, showing how “legal nihilism” was first constructed as a political incrimination in the Stalinist ussr. The milieu of Soviet legal scholars was its true incubator, at a time when the interpretation of the Marxian thesis on the withering away of the state and law was fueling lively theoretical conflicts. “Legal nihilism” then served as a pretext for Stalin’s purges of the legal sphere. In the late ussr, when the thesis on the withering away of law had been eventually abandoned, the notion was revived. The time was ripe for the rediscovery of pre-Soviet legal thought and for questions, nourished by comparisons with Western countries, about the existence of a “Russian legal tradition.” While some Russian and foreign sociological works have sought to turn “legal nihilism” into an analytical category, the first two decades of the 21st century show that the notion has remained primarily a polemical tool. Under Putin’s warmongering regime, it has even become a political incrimination once again. The current Russian government uses it to challenge Western countries’ claims that they defend the law and to denounce its opponents as enemies of the state, which is said to be single-handedly “civilising” Russia on a legal level. В постсоветской России понятие "правовой нигилизм" стало доминирующим в рассуждениях о месте права в российском обществе. Оно используется для осуждения якобы неполноценного отношения той или иной части российского населения к праву и правосудию. Более того, его использование, как правило, предполагает вековую преемственность в негативном отношении русских к праву. Однако сама история этого понятия малоизвестна и тем более не рассматривается критически. Данная статья прослеживает ее, показывая, как понятие "правовой нигилизм" изначально было сформировано как политическое обвинение в сталинском СССР. Его истинным инкубатором стала среда советских правоведов, когда интерпретация марксистского тезиса об отмирании государства и права разжигала оживленные теоретические конфликты. Затем "правовой нигилизм" послужил предлогом для сталинских чисток в юридической сфере. В позднем СССР, когда от тезиса об отмирании права в конце концов отказались, настало время заново открывать досоветскую правовую мысль. Задавались вопросом о существовании "русской правовой традиции", по сравнению с западными юридическими системами, и рассматривались нигилистический компонент или, наоборот, нигилистическая изнанка этой традиции. Хотя в некоторых российских и зарубежных социологических работах предпринимались попытки превратить "правовой нигилизм" в аналитическую категорию, первые два десятилетия xxi века показывают, что это понятие остается преимущественно полемическим инструментом. В условиях путинского воинственного режима оно даже вновь превратилось в политическое обвинение. Нынешняя российская власть использует его, чтобы оспорить претензии западных стран на защиту права, и обличить своих оппонентов как врагов государства, которое одно, как утверждается, взяло на себя ответственность за создание "цивилизации права" в России. mer., 05 mars 2025 13:10:56 +0100 mer., 30 sept. 2026 10:59:23 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/4804