https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/4547 Entrées d’index fr 0 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/4536 Si les Occidentaux disposent, à la fin du XVIIIe siècle, d’informations substantielles au sujet de la Sibérie, que savent-ils du Grand Nord sibérien ? Peu de choses, eu égard à la difficulté d’accéder à cette contrée reculée qui effraie plus d’un aventurier, au risque encouru de se confronter à leur climat extrême et surtout à la rétention d’information à laquelle procèdent les autorités russes. De là, des témoignages souvent parcellaires et peu fiables sur ce désert glacé, brumeux, venté, obscur et réputé inhabitable. Mais l’opiniâtreté des explorateurs, quels que soient leurs mobiles et leur nationalité, amènera progressivement à une meilleure connaissance de cet espace encore vierge et de ses habitants « sauvages », qui ne seront appréhendés avec objectivité qu’à l’aube du XIXe siècle. At the end of the 18th century, Westerners had substantial information about Siberia, but what did they know about the Siberian Far North? Not much, considering the difficulty in accessing these remote regions, the risk of confronting their extreme climate and especially the withholding of information by the Russian authorities. This explains the often fragmented and unreliable testimonies on this icy, misty, windy, dark and reputedly uninhabitable desert. But the obstinacy of the explorers, whatever their motives or nationality, gradually led to better knowledge of this still virgin space and its “savage” inhabitants, who were not viewed with objectivity until the dawn of the 19th century. В конце XVIII века западная публика обладала значительным объёмом информации о Сибири, но что она знала о сибирском Крайнем Севере? Немного, учитывая сложность доступа к этому отдалённому региону, пугающую многих искателей приключений, а также риск столкнуться с суровым климатом и особенно с сокрытием информации российскими властями. Отсюда часто обрывочные и недостоверные сведения об этой ледяной, туманной, ветреной, тёмной и, по общему мнению, необитаемой пустыне. Но упорство первопроходцев, каковы бы ни были их мотивы и гражданство, постепенно приводит к более глубокому познанию этого ещё девственного пространства и его «диких» обитателей, которых станут объективно описывать лишь на заре XIX века. lun., 15 avril 2024 15:54:10 +0200 mar., 13 oct. 2026 12:01:18 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/4536 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/4808 Cet article étudie l’un des aspects de ce phénomène qu’on appellera plus tard nihilisme – le voltairianisme russe. Il n’a plus grand-chose à voir avec Voltaire, qui prônait la tolérance et avait déterminé les premières manifestations de libre pensée, dans la Russie du xviiie siècle. Se fondant sur une vague représentation de cet auteur comme contestant les croyances et les valeurs morales établies, ce terme en vint à désigner l’athéisme dans ses manifestations radicales, qui pouvaient mener de jeunes héros du temps jusqu’au suicide. L’indifférence religieuse conduisant à une dégénérescence morale, tel est le souvenir que laissera dans la culture russe le « voltairianisme » caractéristique du xviiie siècle. The article examines an aspect of the phenomenon that would later be termed nihilism–Russian Voltairianism. Although it no longer has much to do with Voltaire, who advocated tolerance and pioneered the first manifestations of free thought in 18th-century Russia, this term evolved based on a vague perception of Voltaire as someone who challenged established beliefs and moral values. Consequently, it came to signify atheism in its most radical forms, which could even drive the young heroes of the time to commit suicide. The idea that religious indifference leads to moral degeneration is the legacy that 18th-century “Voltairianism” left in Russian culture. В этой статье рассматривается один из аспектов того, что впоследствии станет известно как нигилизм – русское вольтерианство. Он уже не имеет особого отношения к Вольтеру, который выступал за терпимость и определял первые проявления свободной мысли в России xviii века. Исходя из смутного представления об этом авторе как о человеке, бросающем вызов устоявшимся верованиям и моральным ценностям, термин стал обозначать атеизм в его радикальных проявлениях, способный довести молодых героев того времени до самоубийства. Религиозный индифферентизм, ведущий к нравственному вырождению: таким запомнилось "вольтерьянство" xviii века в русской культуре. mer., 05 mars 2025 13:15:05 +0100 mer., 30 sept. 2026 10:59:41 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/4808