https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/3927 Entrées d’index fr 0 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1707 Dans l’article sont analysés les travaux des chercheurs appartenant au Cercle sémiotique de Moscou qui se donnaient pour but la reconstruction sémantique du « mythe de base » de la mythologie indo-européenne. Inspirés par les études d’August Schleicher (« auteur » d’une fable en indo-européen), les sémioticiens moscovites mettaient l’accent sur la reconstruction sémantique, en ignorant parfois complètement les reconstructions « formelles ». Ce faisant, ils passaient de la reconstruction des textes (dans le sens habituel du mot) à la reconstruction des textes dans l’un des sens de l’École sémiotique de Moscou-Tartu. The article analyses the works of researchers from the Moscow semiotic circle who aimed at the semantic reconstruction of the “primary myth” of Indo-European mythology. Inspired by the researches of August Schleicher who had composed a fable in Indo-European, Moscow semioticians focused their attention on semantic reconstructions, often completely overlooking “formal” reconstructions. This way, they switched from the reconstruction of texts (in the ordinary sense of the word) to the reconstruction of texts in one of the senses of the Moscow-Tartu semiotic school. В статье анализируются работы исследователей Московского семиотического круга, направленные на семантическую реконструкцию «основного мифа» индоевропейской мифологии. Вдохновляемые трудами А. Шлейхера («автора» басни, написанной на индоевропейском языке), московские семиотики предпринимали семантические реконструкции, часто игнорируя при этом реконструкции «формальные». При этом от реконструкции текстов (в обычном смысле этого слова) они переходили к реконструкции текстов (в одном из «терминологических смыслов», в которых это слово употреблялось представителями Московско-тартуской семиотической школы). mar., 02 avril 2019 17:19:44 +0200 mer., 23 avril 2025 16:24:28 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1707 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/2517 Depuis le XIXe siècle la philosophie russe recourt à l’appareil terminologique européen et, en cela, elle répond pleinement au développement mondial de la philosophie. Cependant, de par sa réflexion constante sur les problèmes de la réalité, elle se démarque par un certain nombre de particularités culturelles, historiques, sociales et même géographiques qui demeurent jusqu’à aujourd’hui. Les recherches actuelles dans l’épistémologie des sciences humaines et sociales se fondent essentiellement sur l’expérience méthodologique occidentale de la phénoménologie, de la déconstruction, de la rationalité communicative, de l’épistémologie sociale, etc. Cependant, au vue d’un ensemble de paramètres de base, le potentiel de la tradition épistémologique russe ne se réduit pas seulement aux références de la méthodologie occidentale. Notre article concerne le projet philosophique appelé « philosophie positive », qui a suscité l’adhésion de nombreux penseurs russes pourtant opposés sur bien d’autres plans. Le principe fondamental de la « philosophie positive » suppose le développement de la culture russe à travers l’expérience d’une pensée qui englobe de manière organique à la fois les idées religieuses, des critères d’ordre moral et social et des principes de connaissance. Cette approche est également appliquée par les philosophes russes dans leurs recherches sur la méthodologie en sciences humaines, liées par une conscience historique et culturelle commune. Notre étude vise à caractériser à grands traits cet aspect particulier de la pensée philosophique russe. Since the 19th century, Russian philosophy has been using the European terminological system and, in this respect, it is perfectly in line with the level of development of philosophy all over the world. Additionally, through its constant reflection over the problems of reality, it outstands with a number of particularities – cultural, historical, social and even geographical – which are present in Russian philosophy to this day. Current research in epistemology of human and social sciences are essentially based on Western methodological experience of phenomenology of deconstruction, of communicative rationality, of social epistemology, etc. However, considering a system of basic parameters, the potential of the Russian epistemological tradition is not simply limited to references to Western methodology. Our presentation deals with a philosophical project called “positive philosophy”, which has been supported by numerous Russian thinkers who, however, disagreed in many other aspects. The fundamental principle of the “positive philosophy” assumes that the Russian culture develops through the experience of a way of thinking comprising, in an organic way, at the same time religious ideas, the criteria of the moral and social order, and the principles of knowledge. This approach is also used by Russian philosophers in their research into the methodology in human sciences, united by a common historical and cultural conscience. Our study deals with the main characteristics of this particular aspect of the Russian philosophical thinking. В русской философии с XIX-го столетия использовался европейский концептуально-понятийный инструментарий, и в этом плане она вполне соответствовала уровню развития мировой философии. Вместе с тем, она обладала рядом особенностей, поскольку рефлексивно прорабатывала проблемы русской действительности. Эти особенности: культурные, исторические, социальные и даже географические не исчезли и сегодня. Современные исследования в области эпистемологии социального и гуманитарного знания базируются в основном на западноевропейском методологическом опыте феноменологии, деконструкции, коммуникативной рациональности, социальной эпистемологии и др. Между тем, методологический потенциал русской эпистемологической традиции не редуцируется к западноевропейским методологическим установкам полностью по целому ряду принципиальных параметров. Здесь речь идет о философском проекте, именовавшемся «положительной философией», который принимался очень многими русскими философами, весьма и весьма различавшимися в иных отношениях. В основании «положительной философии» лежит принцип, предполагающий духовный рост и обогащение этой традиции через обращение к духовному опыту отечественной культуры, органично включавшей в себя и религиозные идеи, и моральные установки, и принципы социального устройства общества, и принципы познания. Такой подход находил выражение и в отношении русских философов к методологической проблематике гуманитарных исследований. Они рассматривали эти исследования в контексте культурно-исторического сознания. В статье рассматриваются основные характеристики традиции, связанной с этим аспектом русской философской мысли. lun., 16 nov. 2020 20:37:17 +0100 mar., 22 avril 2025 09:45:21 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/2517 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/2757 En s’appuyant sur la célèbre controverse marxiste entre Guéorgui Plekhanov et Anatoly Lounatcharski et l’analyse de celle-ci par Igor Vinogradov, l’article démontre que la formule imaginée par ce dernier, celle de « l’absolu d’un ragoût de lièvre relatif », peut s’appliquer à d’autres polémiques et débats littéraires, artistiques ou philosophiques du XXe siècle. En effet, la polémique entre ces deux théoriciens russes du marxisme, du point de vue de l’incohérence méthodologique qui la caractérise, peut être considérée comme leur modèle archétypique. Ainsi, un exemple est analysé : le débat entre Umberto Eco et Richard Rorty sur les limites de l’interprétation et les mécanismes de misreading, où de l’intérieur du paradigme anti-essentialiste et néo-pragmatique, la polémique avec d’autres approches recourt à des méthodes qui contredisent le présupposé conceptuel initial relativisant le processus même de l’interprétation et mettant en évidence l’impossibilité de rattacher cette dernière au moindre critère de stabilité. Referring to the famous controversy between Georgy Plekhanov and Anatoly Lunacharsky and to its analysis by Igor Vinogradov, the author of the article shows that Vinogradov’s phrase, “an unconditional stew from a conditional hare”, could also be used to characterize other literary, artistic and philosophical polemics of the 20th century, for which this confrontation between the two Russian theorists of Marxism – with all their methodological inconsistencies – serves as an archetypal model. One example is offered for consideration: the controversy between Umberto Eco and Richard Rorty on the limits and mechanisms of interpretation and misreading. From within the anti-essentialist and neo-pragmatic paradigm, polemics with other theories are conducted by resorting to methods that contradict the original conceptual message (which relativizes the very process of interpretation and affirms its independence from whatever criteria of stability). Отталкиваясь от знаменитой полемики между Георгием Плехановым и Анатолием Луначарский и от ее анализа Игорем Виноградовым, автор статьи показывает, что виноградовская формулировка «безусловного рагу из условного зайца» может быть применена и для характеристики других литературных, художественных и философских полемик XX-го века, а противостояние двух русских теоретиков марксизма, с точки зрения присутствующих в нем методологических неувязок и непоследовательностей, может быть рассмотрено как их архетипическая модель. Для анализа предлагается один пример: полемика между Умберто Эко и Ричардом Рорти о пределах и механизмах (сверх)интерпретации, когда изнутри антиэссенциалистской и нео-прагматической парадигмы полемика с другими теориями ведется методами, которые противоречат изначальному концептуальному посылу, полностью релятивизирующему сам процесс интерпретации и утверждающему ее относительность и не привязанность ни к каким критериям стабильности. lun., 16 nov. 2020 22:27:12 +0100 ven., 11 août 2023 09:11:44 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/2757 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1853 La métaphore « guerrière » dans les travaux de Lotman écrits durant les dernières années de sa vie – plus précisément, son opposition entre « l’arrière » [tyl] et « la première ligne » [peredovaja] – permet à l’auteur de l’article d’aborder la question des tendances du développement des recherches structurales et sémiotiques. Sans mettre un signe d’égalité entre l’École sémiotique de Moscou-Tartu et son représentant le plus éminent, l’auteur, en même temps, ne les sépare pas à la façon des critiques modernes qui considèrent la finesse [čutkost’] post-structuraliste de Lotman comme une victoire [preodolenie] sur le dogmatisme structuraliste de l’École. En évitant les jugements simplistes, l’article analyse comment apparaissent dans l’œuvre de Lotman de nouveaux problems : la problématique du multilinguisme, la dynamique culturelle, l’ouverture de la sémiose dans l’espace et dans le temps. D’après l’auteur, la démarche conceptuelle la plus intéressante et la plus importante d’un point de vue philosophique consiste dans la façon dont Lotman traite le problème de la traduction, ainsi que dans ses interprétations de l’incompréhension et de l’intraduisible. Il s’agit pour lui non pas d’obstacles à la connaissance, mais de sources de nouveaux sens culturels. Analysing “military” metaphors in the works of Lotman written during the last years of his life and, in particular, his opposition between the “rear” and the “front line”, the author of this article moves on to the question about the development of structural and semiotic studies. Without likening the Moscow-Tartu semiotic school to its most renowned representative, the author does not separate them either, unlike modern critics who consider the post-structuralist “finesse” [čutkost’] of Lotman in his last years as an overcoming of structuralist dogmatism of this school. Avoiding simplistic judgments, the author shows Lotman’s work developed new (even though Lotman attributed them to the Moscow-Tartu school) problems such as multilingualism, cultural dynamics, openness of semiosis in space and time. According to the author, the most interesting and important (from a philosophical point of view) conceptual step consists in Lotman’s interpretation of the problem of translation, and that of incomprehension and untranslatability: rather than as obstacles for cognition, he considered them as sources of new cultural meanings. Через «военную» метафору позднего Лотмана, противопоставлявшего «тыл» и «передовую», автор статьи переходит к вопросу о тенденциях развития структурных и семиотических исследований. При этом он не отождествляет Московско-тартускую семиотическую школу и ее самого яркого представителя, но и не разрывает их, как это делают те современные критики, для которых постструктуралистская чуткость позднего Лотмана выступает как преодоление структуралистского догматизма Школы. Уходя от черно-белых оценок, автор показывает развертывание в творчестве Лотмана новых (хотя и приписываемых им Школе в целом) проблем – многоязычия, культурной динамики, открытости семиозиса в пространстве и времени. Наиболее интересный и философски значимый концептуальный ход автор видит в лотмановской трактовке проблемы перевода, а также в лотмановской интерпретации непонимания и непереводимости – не как препятствий к познанию, но как источников новых культурных смыслов. mar., 09 avril 2019 09:25:59 +0200 sam., 15 juil. 2023 09:08:07 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1853 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1663 Dans l’article sont distinguées plusieurs particularités de l’École sémiotique de Moscou-Tartu, entre autres : l’aspiration de ses protagonistes à l’exactitude et à la rigueur dans leurs recherches ; leur désir de se débarrasser du subjectivisme propre aux sciences humaines ; leur intérêt pour la sémiotique de la culture ; le renoncement à toutes les évaluations de caractère idéologique, ainsi que l’absence d’intérêt pour la sémiotique vue comme une branche autonome. Pour les représentants de l’École de Moscou-Tartu, la sémiotique était, plutôt qu’un domaine particulier du savoir avec son axiomatique et sa méthodologie, une clé qui déterminait leur approche des phénomènes les plus divers de la culture humaine et qui permettait de voir des ressemblances entre eux. The article emphasizes several features of the Moscow-Tartu semiotic school, in particular: the desire of its protagonists to use exact methods in their work and to dispose of the subjectivism which usually characterises humanities; their interest in the semiotics of culture and the renunciation of any ideologically marked evaluations; their lack of interest in semiotics considered as an autonomous branch. For the representatives of the Moscow-Tartu semiotic school, semiotics was not a field of knowledge with its own axiomatics and methodology, but rather a key determining their approach to the study of most various phenomena of human culture and allowing to find similarities between them. В статье выделяется ряд особенностей, харатеризующих Московско-тартускую семиотическую школу, а именно: стремление ее протагонистов к использованию в своих исследованиях точных методов; их желание избавиться от присущего гуманитарным наукам субъективизма; интерес к семиотике культуры; отказ от идеологических оценок любого рода, а также отсутствие интереса к семиотике «как таковой». Для представителей Московско-тартуской семиотической школы семиотика была скорее не особой областью знания со специфической аксиоматикой и методологией, но ключом, определявшим их подход к изучению самых разных явлений человеческой культуры и позволявшим находить сходства между изучаемыми объектами и явлениями. mar., 02 avril 2019 17:17:31 +0200 sam., 15 juil. 2023 08:06:06 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1663