https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/3779 Entrées d’index fr 0 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/4831 En étudiant le cas de Kirillov, figure atypique du roman Les Démons, cet article se propose d’explorer les liens que tissent Dostoïevski et Nietzsche entre l’athéisme européen et le nihilisme russe. Radicalement opposés au point de vue axiologique, les deux auteurs dressent un diagnostic étrangement similaire de la détresse accompagnant le déclin des valeurs chrétiennes et métaphysiques dans la deuxième partie du xixe siècle. Refusant tout compromis, Kirillov pousse jusqu’à sa dernière extrémité la logique de l’athéisme et le constat de l’opposition entre les valeurs christiques et celles de la Terre. Nous montrerons qu’au-delà de la proximité de l’analyse psychologique des deux auteurs, l’athéisme de Kirillov est en réalité un athéisme de la révélation, très christique, ayant pour fondement la conviction que la vérité n’est pas terrestre, aux antipodes de l’amour dionysiaque de la Terre prôné par Nietzsche. By studying the case of Kirillov, a very peculiar character in the novel Demons, this article aims to explore the links that Dostoyevsky and Nietzsche built between European atheism and Russian nihilism. Although both authors held radically opposing values, they surprisingly made a similar assessment of the distress associated with the decline of Christian and metaphysical values in the second half of the 19th century. Refusing any compromise, Kirillov pushed the logic of atheism and of the opposition between Christian and earthly values to their ultimate extremity. The paper will try to demonstrate that, beyond the proximity of the psychological analysis by the two authors, Kirillov’s atheism emerges as an atheism of revelation, a truly Christlike atheism, based on the conviction that truth is not earthly, antipodal to Nietzsche’s Dionysian love of the Earth. На примере Кириллова, нетипичной фигуры в романе "Бесы", эта статья исследует связи, которые Достоевский и Ницше устанавливают между европейским атеизмом и русским нигилизмом. Радикально противоположные с аксиологической точки зрения, эти два автора ставят странно схожий диагноз бедствия, сопровождающего упадок христианских и метафизических ценностей во второй половине xix века. Отказываясь от компромисса, Кириллов доводит логику атеизма и противопоставление христианских и земных ценностей до крайности. Мы покажем, что, помимо сходства психологического анализа двух авторов, атеизм Кириллова на самом деле является атеизмом откровения, очень христоподобным, основанным на убеждении, что истина не земная, и антитезой дионисийской любви к земле, пропагандируемой Ницше. mer., 05 mars 2025 13:17:01 +0100 mer., 30 sept. 2026 11:00:51 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/4831 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/4824 L’article est consacré à l’analyse de la problématique du nihilisme, à la fois existentiel (le motif du suicide) et politique, dans le traité inachevé d’Alexandre Kojève, ainsi que dans ses leçons sur la Phénoménologie de l’Esprit de Hegel. Dans L’Athéisme (1931), Kojève adopte une perspective très théorique, mais aussi très personnelle, discutant la nature des relations de l’homme et de Dieu, ainsi que le meurtre, le suicide, la condition humaine, la mort en général. Cet aspect personnel rapproche cette œuvre d’une autre qui porte le même nom et qui, elle aussi, est restée à l’état de projet, le roman L’Athéisme (1868-1869) de Dostoïevski. L’auteur y soulève également la problématique de la foi, ou plutôt de la perte de la foi, qu’il met en relation avec la situation de la Russie de son époque, en proie au nihilisme et à l’athéisme. L’article explore les polémiques implicites (et parfois explicites) que Kojève engage avec Dostoïevski tant dans L’Athéisme que dans ses conférences sur Hegel, dans lesquelles il se réfère au roman Les Démons, lequel a accumulé de nombreux sujets déjà soulevés dans L’Athéisme (ainsi que dans son avatar, le roman inachevé La Vie d’un grand pêcheur). The article is devoted to analysing the issues of nihilism, both existential (the motive for suicide) and political, in Alexandre Kojève’s unfinished treatise, as well as in his lectures on Hegel’s Phenomenology of Spirit. In Atheism (1931), Kojève constructs a very abstract and at the same time very personal analytical perspective, discussing the nature of the relationship between God and man, suicide, murder, and death in general. This personal aspect brings the treatise closer to another unfinished project bearing the same title, Dostoyevsky’s novel Atheism (1868-1869). Dostoyevsky also addresses the theme of the loss of faith, considering it in the context of the political situation in Russia, an era permeated by the energies of nihilism and atheism. The article explores the implicit (and sometimes explicit) polemics that Kojève engages in with Dostoyevsky both in Atheism and in his lectures on Hegel. In the latter, he refers to the novel Demons, which accumulates many of the themes already raised in Atheism (as well as in its unfinished avatar, The Life of a Great Sinner). Статья посвящена анализу проблематики нигилизма, как экзистенциального (мотив самоубийства), так и политического, в незавершенном трактате Александра Кожева, а также в его лекциях по Феноменологии духа Гегеля. В Атеизме (1931) Кожев выстраивает с одной стороны очень абстрактную, а с другой очень личную аналитическую перспективу, рассуждая о природе взаимоотношений Бога и человека, о самоубийстве, убийстве и смерти в целом. Этот личный аспект сближает трактат с другим незавершенным проектом, носящим то же названием, - романом Достоевского Атеизм (1868–1869). Писатель также обращается в нем к теме утраты веры, рассматривая её в контексте политической ситуации в России, в эпоху, пронизанную энергиями нигилизма и атеизма. В статье исследуется имплицитная (а иногда и эксплицитная) полемика, которую ведет Кожев с Достоевским как в Атеизме, так и в лекциях по Гегелю, в которых он обращается к роману Бесы, аккумулировавшем в себе многие темы, поднятые уже в незавершенном Атеизме (а также в наследующем ему Житии великого грешника). mer., 05 mars 2025 13:16:26 +0100 mer., 30 sept. 2026 11:00:33 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/4824 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/3444 En remontant aux tout premiers temps de la réception française du Tolstoï et Dostoïevski de Mérejkovski, cet article propose d’examiner les étapes de la diffusion de ce texte en France et les réactions qu’il y a suscitées, afin de suggérer quelques pistes pouvant expliquer le relatif échec que semble marquer cette réception, en dépit des efforts assidus déployés par l’écrivain. Si Mérejkovski a écrit un Tolstoï et Dostoïevski, et ainsi voulu présenter un couple complémentaire, sans impliquer de choix à opérer, mais une synthèse à accomplir, la réception française de son essai semble s’être faite au prisme d’une lecture d’un Tolstoï ou Dostoïevski, voire d’un Contre Tolstoï, pour Dostoïevski, et c’est le positionnement par rapport à ce choix attribué à Mérejkovski de Dostoïevski au détriment de Tolstoï qui semble avoir déterminé en grande partie la réception de son essai, à une époque où Tolstoï jouit, en France et dans le monde, d’une place de premier plan. Going back to the very early reception of Merezhkovsky’s Tolstoy and Dostoevsky, this article proposes to examine how this text circulated in France and what were the reactions to it. It offers possible explanations for the relative failure of its reception, in spite of all the diligent efforts of the writer. While Merezhkovsky wrote a Tolstoy and Dostoevsky and therefore wanted to present a complementary pair without implying a choice but rather a synthesis, the French reception of his essay seems to have been made through the prism of Tolstoy or Dostoevsky, or even Against Tolstoy, for Dostoevsky. It seems that the reception of the essay was conditioned by the perceived positioning of Merezhkovsky in favour of Dostoevsky to the detriment of Tolstoy, at a time when Tolstoy enjoyed a prominent place, in France and around the world. Возвращаясь к ранней французской рецепции эссе «Л. Толстой и Достоевский» Д. С. Мережковского, статья Клэр Делоне предлагает рассмотреть этапы распространения данного произведения и реакцию, которую оно вызвало во Франции. Цель статьи – попытка объяснить причины относительной неудачи, постигшей русского автора, вопреки всем приложенным им для достижения успеха усилиям. Название эссе Мережковского «Л. Толстой и Достоевский» подразумевало взаимодополняющую пару, обе составляющие которой были необходимы для достижения синтеза; во Франции же оно, похоже, было прочитано сквозь призму «Л. Толстой или Достоевский» и даже «Против Л. Толстого, за Достоевского». Представляется, что рецепцию эссе во многом определило позиционирование, приписываемое Мережковскому, по отношению к выбору за Достоевского в ущерб Толстому именно в тот момент, когда Толстой занимал ведущее место как во Франции, так и во всем мире. mar., 06 sept. 2022 12:37:01 +0200 mer., 23 avril 2025 16:38:53 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/3444 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1171 En Roumanie, comme dans bien d’autres pays européens, l’œuvre de Dostoïevski alimenta la réflexion et la création de bien des auteurs. Trois exemples précis montrent les différences de lecture : M. Sebastian voit dans Les Démons, une œuvre prémonitoire où se reflète le destin, entre autres, de la Roumanie. Eliade, lui insiste, sur l’innovation artistique et se réclame d’un modèle dostoïevskien – Hooligans), tandis que Nichifor Crainic perçoit dans l’auteur russe, un penseur orthodoxe, de l’œuvre duquel émergent des modèles. In Romania, as in many other European countries, Dostoevsky’s work was a real food for thought and creation for many writers. Three precise instances show their different possible readings: M. Sebastian holds The Possessed as a premonitory work in which the destiny of Romania – among others – is inscribed. Mircea Eliade focuses on the artistic innovation and claims to use a Dostoevskian model in his work The Hooligans. And Nichifor Crainic views the Russian author as an orthodox thinker whose works can be held as models. jeu., 17 janv. 2019 15:32:13 +0100 mar., 16 mai 2023 16:25:42 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1171