https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/3721 Entrées d’index fr 0 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/5255 Cet article analyse l’autofiction russophone en exil comme un phénomène littéraire né dans le contexte de la crise politique et migratoire postérieure à 2022. À partir de textes contemporains, l’autofiction y est envisagée non seulement comme une forme de représentation de l’expérience personnelle et de la crise identitaire, mais aussi comme une pratique performative construisant un « moi » fluide. Une attention particulière est portée aux stratégies éditoriales du « nouveau tamizdat », ainsi qu’à la transformation des frontières génériques de l’autofiction dans le contexte socioculturel contemporain. L’article propose le concept d’identité fluide comme clé de lecture de la poétique et de l’éthique de l’écriture autofictionnelle. L’analyse du livre de Polina Barskova, Les Sibylles, ou Le Livre des merveilleuses métamorphoses (Sibilly, ili kniga o čudesnyx prevraščenijax), prise comme étude de cas, montre comment l’autofiction devient un genre performatif combinant les modalités du documentaire, de l’imaginaire et du traumatique. Il en résulte qu’à l’automne 2025, l’autofiction russophone de l’émigration se trouve dans une phase d’expansion générique. The article examines Russian-language émigré autofiction as a literary phenomenon emerging in the context of political crisis and migration after 2022. Drawing on contemporary texts, autofiction is analysed not only as a representation of personal experience and identity crisis, but also as a performative practice that constructs a fluid self. Particular attention is given to the publishing strategies of the “new tamizdat” and to the transformation of autofiction’s generic boundaries in relation to changing sociocultural conditions. The article introduces the concept of fluid identity as a key to understanding the poetics and ethical orientation of autofictional writing. A case study of Polina Barskova’s The Sybils, or The Book of Marvelous Transformations demonstrates how autofiction functions as a performative genre combining documentary, imaginative, and traumatic modalities of experience. The article concludes that Russian-language émigré autofiction in the autumn of 2025 is undergoing an active phase of generic expansion. Статья посвящена исследованию русскоязычного эмигрантского автофикшна как особого литературного явления, формирующегося в условиях политического кризиса и эмиграции после 2022 года. На материале современных текстов автофикшн рассматривается не только как форма репрезентации личного опыта и кризиса идентичности, но и как перформативная практика, конструирующая флюидное «Я». Особое внимание уделяется издательским стратегиям «нового тамиздата» и трансформации жанровых границ автофикшна в связи с изменением социокультурного контекста. В статье рассматривается концепт флюидной идентичности как ключ к пониманию поэтики эмигрантского письма и его этических установок. Анализ книги Полины Барсковой «Сибиллы, или Книга о чудесных превращениях» в качестве case study показывает, как автофикшн становится перформативным жанром, совмещающим модальности документального, воображаемого и травматического опыта. Делается вывод, что русскоязычный эмигрантский автофикшн осени 2025 года находится на стадии активного расширения жанровых признаков. mar., 23 juin 2026 07:11:40 +0200 ven., 17 juil. 2026 16:03:41 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/5255 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/5250 Cet article se propose d’examiner l’évolution du reportage dans la Russie contemporaine. Genre particulièrement florissant à l’époque soviétique, le reportage a connu une mutation profonde durant l’ère post-soviétique, devenant progressivement un instrument essentiel de documentation et de résistance face au régime russe. Il se distingue notamment par son caractère hybride, à la croisée du journalisme et de la littérature. L’analyse porte sur trois œuvres majeures récemment publiées à l’étranger, à la suite de l’invasion à grande échelle de l’Ukraine : Nous sommes les réfugiés (Èto my bežency) de Valéri Paniouchkine, Russie, mon pays bien-aimé (Moja ljubimaja strana) d’Elena Kostioutchenko et Ôte ma peine (Unesi ty moë gore) de Katerina Gordeïeva. Ces trois reportages illustrent une nouvelle phase dans l’évolution du genre, marquée par une hybridation croissante avec d’autres formes narratives, notamment le récit mémoriel. À travers ces exemples, l’objectif est de souligner l’évolution du reportage russe au cours des dernières années, tout en soulignant les constantes du genre, telles que l’importance du témoignage et de la dimension chorale. Parallèlement, on observe une réappropriation progressive de la sphère intime, qui enrichit la dimension littéraire de ces textes et témoigne d’un renouvellement des pratiques narratives face à la violence politique contemporaine. This paper aims to investigate the evolution of reportage in contemporary Russia. The reportage intensively developed in Soviet times and then underwent a profound transformation in the post-Soviet era, progressively becoming a crucial instrument of documentation and resistance against the Russian regime. It has a hybrid character, caught between the journalistic and literary dimensions. The analysis focuses on three pivotal writings recently published abroad after the full-scale invasion of Ukraine: Èto my bežency by Valerij Paniushkin, Moja ljubimaja strana by Elena Kostyuchenko and Unesi ty moë gore by Katerina Gordeeva. These reportages represent three examples of a new evolution of the genre. Through these three examples, the aim is to show the evolution of Russian reportage in recent years and the progressive hybridisation with other genres, such as the memoir. If, on one hand, the same archetypical elements are observed, such as the importance of testimony or chorality, on the other hand, there is clearly a gradual reclaiming of the private dimension. Цель статьи – исследование эволюции репортажа в современной России. Репортаж, - журналистский жанр, интенсивно развивавшийся в советский период, занял ключевое положение и в постсоветскую эпоху, постепенно превратившись в важнейший инструмент документирования действительности и форму сопротивления российскому режиму. Особое внимание привлекает его гибридная природа, находящаяся на пересечении журналистики и литературы. Анализ опирается на три значимые публикации последних лет, вышедшие за рубежом после начала полномасштабного вторжения России в Украину: «Это мы, беженцы» Валерия Панюшкина, «Моя любимая страна» Елены Костюченко и «Унеси ты моё горе» Екатерины Гордеевой. Эти репортажи представляют собой примеры нового этапа развития жанра, характеризующегося усиленной гибридизацией с другими повествовательными формами, в частности с эго-документами. Через призму этих произведений ставится задача проследить трансформации российского репортажа в последние годы, выявляя как сохранение ключевых архетипических черт – таких, как значимость свидетельства и многоголосие, – так и нарастающее стремление авторов к освоению личного, интимного пространства, что свидетельствует о глубоких сдвигах в жанровой структуре и функциях репортажа в условиях политических репрессий и общественного кризиса. mar., 23 juin 2026 07:11:13 +0200 ven., 17 juil. 2026 16:03:21 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/5250 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/2417 Au lendemain de la Révolution d’Octobre, des milliers de Russes fuient le régime bolchevique pour s’installer à Berlin, considéré comme la véritable capitale de l’émigration de 1921 à 1924 et comme la grande ville de l’avant-garde européenne. Bien qu’il soit habituel d’affirmer que les Russes vivaient en vase clos, force est de constater qu’il existait des relations culturelles entre les Russes et les Berlinois qui se côtoyaient dans les milieux intellectuels et artistiques, dont celui du cinéma. Outre les adaptations d’œuvres littéraires classiques russes, les équipes cinématographiques allemandes et russes travaillaient ensemble autour du « motif russe » qui devint l’un des principaux thèmes des films allemands des années 1920, lesquels retraçaient des épisodes de l’histoire russe et des complots de l’époque tsariste ou racontaient des aventures exotiques. Sur la base d’une soixantaine de films sortis entre 1919 et 1933, notre article a pour but de proposer une autre vision de la Révolution russe et de ses conséquences en Allemagne et d’insister sur l’importance de la collaboration cinématographique russo-allemande et des transferts culturels, véhiculant sur un certain nombre de stéréotypes. After the October Revolution thousands of Russians run away from the Bolshevik regime to settle down, among others, in Berlin, considered as the real capital of the emigration from 1921 till 1924 and as the big city of the European avant-garde. Although it is usual to assert that the Russians lived in isolation, we have to admit that there were some cultural relations between the Russians and the Berliners who spent time together in the intellectual and artistic circles, like the cinema world. Besides the adaptations of the Russian classic literary works, the German and Russian film teams work together around the “Russian pattern” which becomes one of the main themes of the German movies of the 1920s, which episodes of redraw episodes of the Russian history and plots of the tsarist period or tell exotic adventures. On the basis of about sixty movies released between 1919 and 1933, our article aims at proposing another vision of the Russian Revolution and its consequences in Germany and at emphasizing the importance of the Russian-German film collaboration and the cultural transfers, basing on several stereotypes. После Октябрьской революции тысячи русских, спасаясь от большевистского режима, устремились в Европу, и некоторые из них поселились в Берлине. Этот немецкий город принято считать настоящей столицей русского зарубежья в 1921-1924 г.г. и великим центром европейского авангарда. Хотя почти все исследователи утверждают, что русские жили в изоляции, мы можем констатировать, что были культурные отношения между русскими и жителями Берлина, которые пересекались в интеллектуальных и артистических кругах, включая кинематографический. Кроме экранизаций русских классических литературных произведений, немецкие и русские кинематографические команды работали вместе над «русским образом», который становится одной из главных тем немецкого кино двадцатых годов. Эти работы представляли зрителям эпизоды русской истории и заговоры царского времени или показывали Россию как место экзотических приключений. На основе анализа шестидесяти фильмов, выпущенных в 1919-1933 г.г., в нашей статье мы стремимся предложить другой взгляд на русскую революцию и её последствия в Германии, дабы подчеркнуть важность русско-немецкого кинематографического сотрудничества и культурных трансферов, основанных на стереотипах. sam., 14 nov. 2020 21:53:28 +0100 mer., 23 avril 2025 16:27:00 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/2417 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/3534 Une dizaine d’années après son exil, désormais installé à Paris, le chanteur d’opéra russe, Fiodor Chaliapine (1873-1938), rédigea un essai autobiographique intitulé (en russe) Le Masque et l’âme (publié en France sous le titre de Ma Vie). Il y parle de son art, de ses grands rôles (Boris Godounov, Ivan le Terrible, Méphistophélès, Salieri…) et y développe longuement la question du déclin artistique de son pays après la révolution de 1917 et la montée du bolchévisme. Il explique pourquoi la vie dans son pays lui était devenue insupportable, principale raison de son exil, en 1922. S’il fut qualifié tantôt de révolutionnaire, tantôt de bolchevik, voire même de monarchiste, dans cet ouvrage, Chaliapine affirme son indépendance en tant qu’artiste. Au fil des lignes, le lecteur perçoit l’amour du chanteur pour son pays et la blessure profonde créée par l’exil, malgré les immenses succès cueillis sur les scènes du monde entier. After about ten years in exile, once settled in Paris, the great Russian opera singer Feodor Chaliapin (1873-1938) published an autobiographical essay titled in Russian Mask and Soul (Man and Mask in English). In it he talked about his art, his major roles (Boris Godunov, Ivan the Terrible, Mephistopheles, Salieri…) and developed at length the question of the artistic decline of his country after the Russian Revolution and the rise of Bolshevism. He explained why he had decided to leave his country in 1922. While Chaliapin has been called a revolutionary, a Bolshevik or even a monarchist, in this book he asserted his political independence. Over the course of the book, the reader easily perceives how much the great singer loved his country and how painful his exile was, despite his triumphs on international stages. Великий русский оперный певец Федор Шаляпин (1873–1938), поселившись в Париже после вынужденного отъезда из России, опубликовал спустя десятилетие автобиографию Маска и душа, изданную на французском языке под названием Ma Vie (1932). Шаляпин рассказывает читателю о своём творчестве, о своих великих роляx (Борис Годунов, Иван Грозный, Мефистофель, Сальери...), а также о приходе большевизма и о художественном упадке, который начинается в России с приходом большевиков после революции 1917 года. Певец объясняет, почему жизнь в России стала для него невыносимой и что стало основной причиной его эмиграции в 1922 г. За границей его называют то революционером, то большевиком, то монархистом, но сам Шаляпин утверждает своё право артиста оставаться независимым от любых политических взглядов. На протяжении всей книги читатель ощущает огромную любовь артиста к родной стране и в то же время, несмотря на его огромный успех на мировой сцене, всю глубину его страданий от жизни в изгнании. sam., 17 déc. 2022 16:00:25 +0100 lun., 21 avril 2025 13:24:35 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/3534 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/2183 Une certaine presse sut se montrer féroce à l’égard de Nicolas Roerich et de ses entreprises. Ainsi en 1928 un article imprécateur, mais au demeurant fort bien renseigné, dénonça l’artiste comme un rouage important du complot judéo-maçonnique, bolchevique et théosophique. Paru dans Dvuglavyj Orel [L’Aigle à deux têtes], une revue publiée par des monarchistes russes en exil, ce texte trouva aussitôt écho dans la Revue internationale des sociétés secrètes, périodique conservateur, nationaliste et catholique français qui partageait une même obsession pour le péril maçonnique, juif, communiste et occultiste. Si pour les adeptes de l’Agni Yoga, le prestige du secret valait reconnaissance d’autorité spirituelle, pour d’autres gagnés, ici et là, par une inquiétante paranoïa collective, ce secret dont Roerich et sa femme entendaient se parer ne faisait qu’accréditer l’existence du « Pouvoir occulte mondial ». There was a certain press that proved to be virulent towards Nicolas Roerich and his undertakings. In 1928, an imprecatory albeit well-informed article denounced the artist as having played an important part in the Judeo-masonic, Bolshevik and Theosophical conspiracy. The text appeared in Dvuglavyj Orel [The Eagle With Two heads], a journal which was published by Russian monarchists in exile and received acclaim in the Revue internationale des sociétés secrètes, a conservative, nationalistic and Catholic French review, which shared a same obsession with the masonic, Jewish, communist and occultist peril. If in the case of the Agni Yoga adepts the prestige of secrecy constituted an acknowledgement of spiritual authority, in the case of others, who were won over, here and there, by some worrying collective paranoia, the secret which Roerich and his wife like to surround themselves with simply corroborated the existence of the “worldwide occult Power”. Некоторые периодические издания демонстрировали крайнюю беспощадность по отношению к Николаю Рериху и его деятельности. Так в 1928 году появляется статья, проклинающая Рериха, автор которой, впрочем, опирается на достоверные сведения. Художник изобличается в ней как передаточное звено крупного жидомасонского, большевистского и теософского заговора. Статья была напечатана в журнале «Двуглавый орёл», органе русских монархистов в изгнании. Она была подхвачена Revue internationale des sociétés secrètes, журналом французских консерваторов, националистов и католиков, также маниакально боявшихся масонского, еврейского, коммунистического и оккультного заговора. Если для сторонников Агни-Йоги атмосфера секретности способствовала признанию духовной власти, то для иных подверженных опасной коллективной паранойе эта секретность, с помощью которой Рерих и его жена стремились себя возвысить и защитить, только лишний раз подтверждала существование «тайной мировой власти». jeu., 20 févr. 2020 16:13:53 +0100 lun., 21 avril 2025 13:22:06 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/2183 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/2801 lun., 29 mars 2021 21:10:12 +0200 lun., 21 avril 2025 12:15:38 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/2801 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/3396 Dans le contexte de l’intérêt de l’émigration russe pour l’œuvre de Proust, révélé par le Studio Franco-Russe et par les premières traductions des fragments de La Recherche (Boris de Schloezer, Galina Kouznétsova), l’approche de Dmitri Mérejkovski est bien particulière. Dans quelques passages traduits et intégrés dans le chapitre « L’Europe-Sodome » de l’œuvre-somme Atlantide-Europe : Le Mystère de l’Occident, il condamne, avec Proust, l’Europe devenue le lieu de tous les vices du genre humain, mais également Proust lui-même, « habitant de Sodome » : « et s’il avait été “épargné par le feu du ciel”, ce n’était apparemment qu’à moitié, en portant de terribles brûlures, à peine vivant ». Pourtant, bien au-delà de ce diagnostic sévère, c’est de l’œuvre de Proust, « le plus grand écrivain de l’Europe contemporaine » que Mérejkovski et Guippius semblent tirer une véritable leçon de l’écriture qui permet de réconcilier les contraires, de se rapprocher du « mystère du troisième sexe » et d’indiquer au monde, en train de se perdre aussi bien du côté de l’Ouest que de l’Est, une voie vers sa possible résurrection. In the context of a general interest in Proust among the Russian emigration which became evident during the encounters of the French-Russian studio and from the first translations of In Search of Lost Time by Boris Schloezer and Galina Kuznetsova, the approach of Dmitry Merezhkovsky was very specific. In a few citations from his monumental Mystery of the West: Atlantis-Europe (English edition title: Atlantis/Europe: The Secret of the West), in the chapter “Europe-Sodom”, he cursed Europe as a place where abided all the sins of humanity, as well as Proust himself: “the writer also dwells in Sodom, and even if he has been ‘exempt from the fire from above’, it was only partly, he was severely burnt, half-dead”. Still, despite this severe diagnosis and the condemning tone of a prophet, it is thanks to Proust that both Merezhkovsky and Gippius found the means to reconcile these oppositions, to approach ‘the mystery of the third sex’ which they tried to resolve in terms of a “tripartite union” with Dmitry Filosofov; finally to indicate to the perishing world both in the West and in the East that its resurrection was still possible. В контексте общего интереса к творчеству Пруста в среде русской эмиграции, явленного в ходе встреч Франко-Русской студии и первых переводов «Поисков утраченного времени» Борисом Шлецером и Галиной Кузнецовой, подход Мережковского весьма своеобразен. В нескольких фрагментах из Пруста, процитированных в главе «Европа-Содом» своего монументального труда «Тайна Запада», он предаёт проклятию Европу, ставшую местом всех грехов рода человеческого – но и самого Пруста: «пишущий сам обитатель Содома, если и “пощаженный небесным огнем”, то, кажется, только наполовину, спасшийся весь в страшных ожогах, полуживой». Однако, невзирая на суровый диагноз и обличительный тон пророка, именно у Пруста, «величайшего писателя современной Европы», Мережковский и Гиппиус находят искомый стиль письма, который позволяет примирить противоречия; приблизиться к «тайне третьего пола», которую они пытаются разрешить в рамках «тройственного союза» с Дмитрием Философовым; наконец, указать гибнущему миру, как на Западе, так и на Востоке – его возможное воскресение. lun., 05 sept. 2022 12:10:55 +0200 ven., 01 sept. 2023 11:08:16 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/3396