https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/3375 Numéros fr lun., 05 sept. 2022 11:34:02 +0200 mar., 05 sept. 2023 12:34:06 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/3375 0 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/3379 lun., 05 sept. 2022 11:40:55 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/3379 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/3383 lun., 05 sept. 2022 11:48:37 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/3383 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/3384 lun., 05 sept. 2022 11:50:49 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/3384 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/3386 Tout en élucidant l’histoire de la diffusion et de la réception du roman mystique Séraphîta d’Honoré de Balzac dans la Russie du XIXe siècle, l’article propose une enquête sur la voie d’influence de ce texte via l’essai « Balzac » d’Hippolyte Taine sur les œuvres des époux Mérejkovski, ainsi que sur l’élaboration du concept d’union à trois, clé de voûte de leur expérimentation érotique qui devait préfigurer l’avènement de l’Église du Troisième Testament. Au terme de cette étude, la différence d’interprétation de la figure mystique de l’androgyne balzacien par Guippius et Mérejkovski est mise en evidence : s’il l’utilise dans ses œuvres pour traduire la supériorité spirituelle de certains de ses personnages, elle retient surtout l’androgynie de Séraphîta-Séraphîtüs, comme gage et promesse de perfectibilité pour tous les êtres humains. While elucidating the circulation and reception of the mystical novel Séraphîta by Honoré de Balzac in 19th century Russia, this article focuses on the influence that this text had on the works of the Merezhkovsky couple, for which Hippolyte Taine’s essay “Balzac” served as a medium. It also aims to shed light on the elaboration of the concept of the tripartite union, keystone of their erotic experimentation that was supposed to prefigure the advent of the Church of the Third Testament. In conclusion, the difference in interpretation by Merezhkovsky and Gippius of the Balzacian androgyne mystical figure is highlighted: while Merezhkovsky used it in his works to demonstrate some of his characters’ spiritual superiority, Gippius focused mainly on the androgyny of Séraphîta-Séraphîtüs as a guarantee and promise of perfectibility for all human beings. Внося ясность в историю распространения и рецепции мистического романа «Серафита» Оноре де Бальзака в России XIX века, статья предлагает исследование его влияния посредством эссе Ипполита Тэна «Бальзак» на произведения супругов Мережковских, а также на разработку концепта тройственного союза, краеугольного камня их эротического эксперимента, который должен был предвосхитить воцарение Церкви Третьего Завета. В заключение выявляется разница в интерпретации Дмитрием Мережковским и Зинаидой Гиппиус мистической фигуры бальзаковского андрогина: если он использует ее в своих произведениях для передачи духовного превосходства некоторых своих персонажей, она останавливает свое внимание в основном на андрогинности Срефиты-Серафитуса как залоге существования пути к совершенствованию для всех людей. lun., 05 sept. 2022 12:00:14 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/3386 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/3396 Dans le contexte de l’intérêt de l’émigration russe pour l’œuvre de Proust, révélé par le Studio Franco-Russe et par les premières traductions des fragments de La Recherche (Boris de Schloezer, Galina Kouznétsova), l’approche de Dmitri Mérejkovski est bien particulière. Dans quelques passages traduits et intégrés dans le chapitre « L’Europe-Sodome » de l’œuvre-somme Atlantide-Europe : Le Mystère de l’Occident, il condamne, avec Proust, l’Europe devenue le lieu de tous les vices du genre humain, mais également Proust lui-même, « habitant de Sodome » : « et s’il avait été “épargné par le feu du ciel”, ce n’était apparemment qu’à moitié, en portant de terribles brûlures, à peine vivant ». Pourtant, bien au-delà de ce diagnostic sévère, c’est de l’œuvre de Proust, « le plus grand écrivain de l’Europe contemporaine » que Mérejkovski et Guippius semblent tirer une véritable leçon de l’écriture qui permet de réconcilier les contraires, de se rapprocher du « mystère du troisième sexe » et d’indiquer au monde, en train de se perdre aussi bien du côté de l’Ouest que de l’Est, une voie vers sa possible résurrection. In the context of a general interest in Proust among the Russian emigration which became evident during the encounters of the French-Russian studio and from the first translations of In Search of Lost Time by Boris Schloezer and Galina Kuznetsova, the approach of Dmitry Merezhkovsky was very specific. In a few citations from his monumental Mystery of the West: Atlantis-Europe (English edition title: Atlantis/Europe: The Secret of the West), in the chapter “Europe-Sodom”, he cursed Europe as a place where abided all the sins of humanity, as well as Proust himself: “the writer also dwells in Sodom, and even if he has been ‘exempt from the fire from above’, it was only partly, he was severely burnt, half-dead”. Still, despite this severe diagnosis and the condemning tone of a prophet, it is thanks to Proust that both Merezhkovsky and Gippius found the means to reconcile these oppositions, to approach ‘the mystery of the third sex’ which they tried to resolve in terms of a “tripartite union” with Dmitry Filosofov; finally to indicate to the perishing world both in the West and in the East that its resurrection was still possible. В контексте общего интереса к творчеству Пруста в среде русской эмиграции, явленного в ходе встреч Франко-Русской студии и первых переводов «Поисков утраченного времени» Борисом Шлецером и Галиной Кузнецовой, подход Мережковского весьма своеобразен. В нескольких фрагментах из Пруста, процитированных в главе «Европа-Содом» своего монументального труда «Тайна Запада», он предаёт проклятию Европу, ставшую местом всех грехов рода человеческого – но и самого Пруста: «пишущий сам обитатель Содома, если и “пощаженный небесным огнем”, то, кажется, только наполовину, спасшийся весь в страшных ожогах, полуживой». Однако, невзирая на суровый диагноз и обличительный тон пророка, именно у Пруста, «величайшего писателя современной Европы», Мережковский и Гиппиус находят искомый стиль письма, который позволяет примирить противоречия; приблизиться к «тайне третьего пола», которую они пытаются разрешить в рамках «тройственного союза» с Дмитрием Философовым; наконец, указать гибнущему миру, как на Западе, так и на Востоке – его возможное воскресение. lun., 05 sept. 2022 12:10:55 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/3396 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/3402 L’article propose une lecture de la figure de sainte Thérèse de Lisieux telle qu’elle apparaît dans l’essai de Dmitri Mérejkovski et dans la poésie de Zinaïda Guippius. Si l’essai La Petite Thérèse de Mérejkovski constitue une méditation sur la sainteté, et une interprétation de sa vie comme un signe de l’avènement du règne de l’Esprit, dans la poésie de Zinaïda Guippius, la petite Thérèse apparaît à la fois comme la figure de l’Éternel Féminin, l’interlocutrice privilégiée du poète, mais aussi l’incarnation de la simplicité à laquelle elle aspire, une simplicité à la fois esthétique et éthique. This paper analyses the image of Saint Therese of Lisieux in Merezhkovsky’s essay and in the poems of Zinaida Gippius. Merezhkovsky’s essay Little Therese is a meditation on holiness and an interpretation of the life of Saint Therese as a sign of the advent of the Kingdom of the Spirit, whereas in the poems of Zinaida Gippius, Therese is either an image of the Eternal Feminine, or the poet’s privileged interlocutor, or the symbol of the aesthetic and ethical simplicity that Gippius strived for. Внося ясность в историю распространения и рецепции В статье анализируется образ святой Терезы Лизьеской, вырисовывающийся в стихах Зинаиды Гиппиус и в эссе Дмитрия Мережковского «Маленькая Тереза». Текст Мережковского – это размышление о святости, истолкование жизни маленькой Терезы как знаменования пришествия Царства Духа. В поэзии Зинаиды Гиппиус маленькая Тереза является то образом Вечно женственного, то любимой собеседницей поэта, то воплощением той поэтической и этической простоты, к которой стремилась Гиппиус. lun., 05 sept. 2022 16:31:51 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/3402 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/3405 L’article présente l’analyse de la technique de versification de Zinaïda Guippius : sa métrique, strophique et rime. L’analyse démontre que, malgré son emploi de techniques à première vue assez traditionnelles, en réalité la poétesse s’avère une novatrice radicale et raffinée dans le domaine de la métrique et de la rime. En ce qui concerne la strophique, Guippius a tendance à utiliser des formes poétiques qui relèvent de la tradition occidentale (par exemple, terza rima ou sonnet, etc.) tout en les modifiant. Tout cela permet de considérer la poétesse comme un « véritable maître du vers » (Valéri Brioussov) dont la technique poétique s’appuie sur les traditions de la poésie européenne. The article analyses the versification techniques of Zinaida Gippius: her metrics, rhyme and stanza. Despite seemingly traditional techniques, Gippius was a sophisticated and radical innovator in the field of metrics and rhyme. In the field of stanza, she tended to use the traditional forms of European verse (terza rima, sonnet, etc.) while modifying them. All this allows us to regard the poetess as an “outstanding master of poetry” (Valery Bryusov), whose poetic technique was based on the traditions of European poetry. В статье проанализирована версификационная техника Зинаиды Гиппиус: ее метрика, рифма и строфика. Показано, что, несмотря на традиционный, на первый взгляд, репертуар используемых поэтессой технических средств, в действительности она оказывается изощренным и радикальным новатором в области метрики и рифмы. В области строфики Гиппиус демонстрирует устойчивое тяготение к традиционным формам европейского стиха (терцины, сонет и т. д.) в сочетании со стремлением к их постоянной модификации. Всë это позволяет рассматривать поэтессу как безусловно «выдающегося мастера стиха» (Валерий Брюсов), в основу стихотворной техники которого положены традиции европейской поэзии. lun., 05 sept. 2022 16:36:21 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/3405 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/3416 Dans l’histoire du modernisme, Dmitri Mérejkovski occupe une place pour le moins ambigüe. Tandis que maints détracteurs contemporains du modernisme insistaient sur le rôle de l’écrivain dans l’introduction en Russie des idées et des concepts associés à « l’art nouveau » et à « la nouvelle conscience », de nombreux adeptes russes de ces mêmes idées refusèrent parfois à Mérejkovski le droit de se réclamer du modernisme. Notre article examine la position de Mérejkovski dans les champs de production culturelle russe et européen comme un cas illustrant le problème de la classification qui reste l’une des pierres d’achoppement des études modernistes. Nous examinerons le cas Mérejkovski dans le contexte plus large de l’historiographie moderniste, nous penchant sur la problématique suivante : la frontière entre les cultures minoritaires en Russie, surtout celle de l’intelligentsia et du modernisme ; le centre et la périphérie de la culture moderniste russe dans ses périodes historiques différentes ; les stratégies modernistes face à l’économie de marché culturelle et au pouvoir politique. Dmitry Merezhkovsky occupies an ambiguous place in the history of Russian and transnational modernism. While numerous contemporary foes of modernism drew attention to the writer’s role in importing into Russia the ideas and concepts associated with “new art” and “new sensibility”, many Russian advocates of these ideas ended up refusing Merezhkovsky his rightful place in modernism. The present article examines Merezhkovsky’s position in the Russian and European fields of cultural production as illustrative of the taxonomical difficulties dogging modernist studies. It analyses Merezhkovsky’s case in the larger context of modernist historiography with an eye on the following problems: the borderlines between Russia’s minority cultures, particularly those of the intelligentsia and modernism; the center and the periphery of Russian modernist culture in its different historical periods; modernist strategies for engaging with market economy culture and political authority. Дмитрий Мережковский занимает довольно неопределенное место в истории русского и транснационального модернизма. Хотя современники, враждебно настроенные по отношению к модернизму, подчеркивали роль писателя в проникновении в Россию идей и концепций, связанных с художественным направлением «модерн» и «новым сознанием», многочисленные приверженцы этих идей принялись впоследствии отказывать Мережковскому в принадлежности к модернизму. Настоящая статья подойдет к вопросу места Мережковского в русском и европейском поле культурной продукции как примеру проблемы классификации, остающейся камнем преткновения для исследователей модернизма. Мы рассмотрим «случай Мережковского» в общем контексте модернистской историографии и в следующих тематических преломлениях: граница между миноритарными культурами в России, в частности между интеллигентской и модернистской культурными общностями; центр и периферия русской модернистской культуры на разных этапах ее существования; модернистские стратегии по отношению к свободному культурному рынку и к политической власти. lun., 05 sept. 2022 16:52:25 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/3416 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/3420 La personnalité et l’œuvre de Remy de Gourmont ont grandement attiré l’attention des modernistes russes. Son Livre des masques (1896) a exercé une certaine influence sur le développement d’une nouvelle forme de critique littéraire en Russie. Cependant, « le cas » Dmitri Mérejkovski, en tant qu’auteur du célèbre livre Éternels compagnons de route (1896), tient une place à part. Conditionné par des processus communs aux littératures russe et française de la fin du XIXe siècle, un lien typologique peut être établi entre Le Livre des masques et Éternels compagnons de route. Les deux ouvrages mettent en œuvre de nouvelles approches pour évaluer les phénomènes littéraires, en particulier à travers la sélection subjective des noms pour l’analyse, déterminée par le « moi » du critique, la valorisation de l’interprétation personnelle aux dépens de l’étude scientifique, et la constitution de la hiérarchie littéraire personnelle. Remy de Gourmont’s personality and works attracted significant attention from Russian modernists. His Book of Masks (1896) had a certain impact on the emergence and development of a new form of literary criticism in Russia. Yet this does not apply to Dmitry Merezhkovsky, author of the famed Eternal Companions (1896). A typological link can be traced between The Book of Masks and Eternal Companions, based on processes found both in Russian and French late 19th century literature. New approaches for the evaluation of literary phenomena appeared above all in the subjective selection of names to be examined, dictated by the critic’s ego, favouring one’s personal interpretation rather than the scientific method, and establishing one’s personal literary hierarchy. Личность и творчество Реми де Гурмона привлекали большое внимание русских модернистов. Его «Книга масок» (1896) оказала некоторое влияние на становление и развитие в России новой литературно-критической формы. Но это не относится к Дмитрию Мережковскому как автору знаменитой книги « Вечные спутники» (1896). Между « Книгой масок » и «Вечными спутниками» может быть установлена типологическая связь, обусловленная общими процессами в русской и французской литературах в конце XIX в. Новые подходы к оценке явлений литературы выразились, прежде всего, в субъективном отборе имен для анализа, обусловленным «я» критика, в противопоставлении своей интерпретации научному способу изучения, в формировании собственной литературной иерархии. mar., 06 sept. 2022 12:07:19 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/3420 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/3431 La critique occidentale a souvent comparé l’écriture historique et biographique de Dmitri Mérejkovski avec l’archéologisme de Georg Ebers, la stylisation esthétique du Flaubert de Salammbô et les universaux d’Hippolyte Taine. Dans le même temps, la question de l’impressionnante similitude entre les biographies de Napoléon créées par Léon Bloy et Mérejkovski reste ouverte, puisqu’il existe des preuves indirectes, encore non vérifiées scientifiquement, en faveur de l’influence des premiers textes de l’écrivain russe sur l’auteur français. Il est important de rattacher les œuvres biographiques de Mérejkovski à la lignée traditionaliste religieuse de droite de ce genre littéraire – délibérément stigmatisée et discréditée dans l’axiologie dominante de la culture après la Seconde Guerre mondiale. Dans cet article, nous accordons une attention particulière aux livres Dante et Napoléon. Nous soulignons que dans le premier, Mérejkovski agit comme un compilateur qui fige dans un unique ouvrage le compendium des lieux communs des études dantesques russes de « l’Âge d’argent ». Quant à Napoléon, la sacralisation totale de l’image du monde dans ce livre trouve une correspondance typologique, d’une part, dans la littérature du « renouveau catholique » et, d’autre part, dans les œuvres auto-hagiographiques de la tradition russe des vieux-croyants. Western criticism has often compared Merezhkovsky’s historical and biographical writing with the archaeology of Georg Ebers, the aesthetic stylization of Flaubert (as the author of Salammbô) and the universals of Hippolyte Taine. At the same time, the nature of the impressive similarity between the biographies of Napoleon created by Léon Bloy and Merezhkovsky remains an open question, since there is indirect evidence, yet to be verified, that would indicate there was an influence of the Russian writer’s early texts on the French author. It is important to correlate Merezhkovsky’s biographical works with the right-wing religious traditionalist line of this genre, which was deliberately stigmatized and discredited by the cultural axiology that prevailed after the Second World War. The article pays special attention to the books Dante and Napoleon. It emphasizes that in the former, Merezhkovsky acts as a compiler who brought together in a single volume a compendium of the commonplaces found in Russian Dantean studies of the “Silver Age”. In the latter, the total sacralization of the worldview finds typological correspondence, on the one hand, with “Catholic renewal” literature, and, on the other, with auto-hagiographical works of the Russian Old Believer tradition. Западная критика зачастую сопоставляла историческое и биографическое письмо Мережковского с археологизмом Георга Эберса, эстетским стилизаторством Флобера как автора «Саламбо» и универсалиями Ипполита Тэна. При этом остается открытым вопрос о природе впечатляющего сходства между биографиями Наполеона, созданными Леоном Блуа и Мережковским, поскольку есть косвенные свидетельства, до сих пор научно не верифицированные, в пользу влияния ранних текстов русского писателя на французского автора. Биографические сочинения Мережковского важно соотносить с жанровым репертуаром линии религиозного традиционализма правого толка – нарочито стигматизированной и дискредитированной в господствующей аксиологии культуры после Второй мировой войны. В статье особое внимание уделяется книгам «Данте» и «Наполеон». Подчеркивается, что в первой из них Мережковский выступает в качестве компилятора, законсервировавшего в одном произведении компендиум общих мест русской дантеаны «серебряного века». Что же касается «Наполеона», то тотальная сакрализация картины мира в этом сочинении находит себе типологическое соответствие, с одной стороны, в литературе «католического обновления», а с другой – в автоагиографических произведениях русской старообрядческой традиции. mar., 06 sept. 2022 12:12:37 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/3431 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/3434 En 1907, la situation religieuse a attiré l’attention des éditeurs du Mercure de France. Ils ont lancé une enquête internationale et ont réuni les réponses liées à la question suivante : « Assistons-nous à une dissolution ou à une évolution de l’idée et du sentiment religieux ? » Les idées philosophico-religieuses de Mérejkovski et de Minski suscitent également l’intérêt des éditeurs du Mercure de France. En répondant, Mérejkovski développe ses idées sur une « nouvelle conscience religieuse », Minski prône sa religion unique, le méonisme. Dans ce contexte, le présent article explicite les raisons de la collaboration entre les éditions du Mercure de France et le duo Mérejkovski-Minski. En outre, il élucide l’écart entre les idées primordiales de Minski et celles de Mérejkovski. In 1907, the religious situation attracted the attention of the editors of the Mercure de France. They launched an international survey and collected responses to the following question: “Are we witnessing a dissolution or an evolution of the religious idea and feeling?” The philosophical and religious ideas of Merezhkovsky and Minsky also attracted the attention of the editors of the Mercure de France. In response, Merezhkovsky developed his ideas of a “New religious consciousness”, whereas Minsky advocated his unique religion, meonism. This article explains the reasons for the collaboration between the Mercure de France and the Merezhkovsky-Minsky duo in this context. In addition, it elucidates the difference between Minsky’s core ideas and those of Merezhkovsky. В 1907 году религиозная ситуация привлекла внимание редакции «Меркюр де Франс». Журнал провел международный опрос и собрал ответы на следующий вопрос: « Наблюдаем ли мы распад или эволюцию религиозных идей и чувств ? » Философско-религиозные идеи Мережковского и Минского также заинтересовали «Меркюр де Франс». В своём ответе Мережковский развивает идеи «нового религиозного сознания», а Минский отстаивает свою уникальную религию – меонизм. В этом контексте статья объясняет причины сотрудничества «Меркюр де Франс» и дуэта Мережковский-Минский. Кроме того, она выявляет разрыв между идеями Минского и Мережковского. mar., 06 sept. 2022 12:29:09 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/3434 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/3444 En remontant aux tout premiers temps de la réception française du Tolstoï et Dostoïevski de Mérejkovski, cet article propose d’examiner les étapes de la diffusion de ce texte en France et les réactions qu’il y a suscitées, afin de suggérer quelques pistes pouvant expliquer le relatif échec que semble marquer cette réception, en dépit des efforts assidus déployés par l’écrivain. Si Mérejkovski a écrit un Tolstoï et Dostoïevski, et ainsi voulu présenter un couple complémentaire, sans impliquer de choix à opérer, mais une synthèse à accomplir, la réception française de son essai semble s’être faite au prisme d’une lecture d’un Tolstoï ou Dostoïevski, voire d’un Contre Tolstoï, pour Dostoïevski, et c’est le positionnement par rapport à ce choix attribué à Mérejkovski de Dostoïevski au détriment de Tolstoï qui semble avoir déterminé en grande partie la réception de son essai, à une époque où Tolstoï jouit, en France et dans le monde, d’une place de premier plan. Going back to the very early reception of Merezhkovsky’s Tolstoy and Dostoevsky, this article proposes to examine how this text circulated in France and what were the reactions to it. It offers possible explanations for the relative failure of its reception, in spite of all the diligent efforts of the writer. While Merezhkovsky wrote a Tolstoy and Dostoevsky and therefore wanted to present a complementary pair without implying a choice but rather a synthesis, the French reception of his essay seems to have been made through the prism of Tolstoy or Dostoevsky, or even Against Tolstoy, for Dostoevsky. It seems that the reception of the essay was conditioned by the perceived positioning of Merezhkovsky in favour of Dostoevsky to the detriment of Tolstoy, at a time when Tolstoy enjoyed a prominent place, in France and around the world. Возвращаясь к ранней французской рецепции эссе «Л. Толстой и Достоевский» Д. С. Мережковского, статья Клэр Делоне предлагает рассмотреть этапы распространения данного произведения и реакцию, которую оно вызвало во Франции. Цель статьи – попытка объяснить причины относительной неудачи, постигшей русского автора, вопреки всем приложенным им для достижения успеха усилиям. Название эссе Мережковского «Л. Толстой и Достоевский» подразумевало взаимодополняющую пару, обе составляющие которой были необходимы для достижения синтеза; во Франции же оно, похоже, было прочитано сквозь призму «Л. Толстой или Достоевский» и даже «Против Л. Толстого, за Достоевского». Представляется, что рецепцию эссе во многом определило позиционирование, приписываемое Мережковскому, по отношению к выбору за Достоевского в ущерб Толстому именно в тот момент, когда Толстой занимал ведущее место как во Франции, так и во всем мире. mar., 06 sept. 2022 12:37:01 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/3444 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/3455 Nous nous proposons ici de revenir sur la réception européenne de Tolstoï et Dostoïevski de Mérejkovski à travers l’exemple du Goethe et Tolstoï de Thomas Mann. Dans cet essai paru en 1925, Mann développe un grand parallèle entre Goethe et Tolstoï qui semble l’éloigner à première vue de Mérejkovski. En réalité, non seulement le texte montre que Mann tire les leçons du critique russe, mais que, de manière générale, ces effets de réception permettent de mieux comprendre la nature singulière et novatrice dont Mérejkovski organise sa propre comparaison. The present essay investigates the European reception of D. Merezhkovsky’s Tolstoy and Dostoevsky through the example of Thomas Mann’s Goethe and Tolstoy. In this book published in 1925, Mann elaborates a strong parallel between Goethe and Tolstoy, which seems at first sight to draw him far away from Merezhkovsky. Eventually though, not only does Mann’s text demonstrate that its author is putting into practice the lessons of the Russian critic, but in general the whole reception of Merezhkovsky’s book fosters a better comprehension of the new and original way in which Merezhkovsky builds his own comparison. В данной статье мы предлагаем вернуться к вопросу о европейской рецепции произведения Д. С. Мережковского «Л. Толстой и Достоевский» на примере эссе Томаса Манна «Гëте и Толстой». В этом эссе, опубликованном в 1925 году, Манн проводит параллель между Гëте и Толстым, которая, на первый взгляд, удаляет немецкого писателя от Мережковского. В действительности же, этот текст наглядно показывет не только то, что Манн учится у русского критика, но и то, что в целом особенности рецепции книги Мережковского позволяют лучше понять ту своеобразную новаторскую природу организации сравнения, которую русский писатель в ней разрабатывает. sam., 01 oct. 2022 14:13:24 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/3455 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/3462 Dmitri Mérejkovski, évadé de Russie en décembre 1919 et Alexandre Soljénitsyne, expulsé d’URSS en février 1974, ont tous deux lancé des avertissements à l’Occident, dénoncé son aveuglement et appelé à un sursaut moral. Pour les deux écrivains-publicistes, l’idéologie communiste est le Mal absolu, contre lequel ils appellent les Occidentaux à résister moralement et spirituellement (Mérejkovski et Soljénitsyne) ou militairement (Mérejkovski), en plaçant l’éthique au-dessus des considérations économiques ou politiques. Le livre d’un psychologue russe installé en France, Wladimir Drabovitch, Fragilité de la liberté et séduction des dictatures (1934) aide à comprendre, en termes de psychologie sociale, l’aveuglement idéologique déploré par Mérejkovski comme par Soljénitsyne. Dmitry Merezhkovsky, who escaped from Russia in December 1919, and Alexander Solzhenitsyn, who was expelled from the USSR in February 1974, both sent warning signs to the West, denounced its blindness and called for a moral awakening. For the two writer-publicists, communist ideology was absolute Evil, against which they called on Westerners to resist morally and spiritually (Merezhkovsky and Solzhenitsyn) or militarily (Merezhkovsky), placing ethics above economic or political considerations. A book by Wladimir Drabovich, a Russian psychologist living in France, Fragility of Liberty and Seduction of Dictatorships (1934) helps to understand, in terms of social psychology, the ideological blindness deplored by Merezhkovsky as well as by Solzhenitsyn. В Дмитрий Мережковский, сбежавший из России в декабре 1919 года, и Александр Солженицын, изгнанный из СССР в феврале 1974 года, предупреждали Запад об опасности, осуждали его слепоту и призывали к моральному подъему. Для обоих писателей-публицистов коммунистическая идеология – это абсолютное Зло. Ставя этику выше экономических или политических соображений, оба они призывали жителей Запада сопротивляться этому Злу морально и духовно. Мережковский даже говорил о военной интервенции как открытой борьбе с ним. Книга жившего во Франции русского психолога Владимира Драбовича «Хрупкость свободы и соблазн диктатуры» (1934) помогает понять с точки зрения социальной психологии идеологическую слепоту, о которой сожалели Мережковский и Солженицын. sam., 01 oct. 2022 14:20:51 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/3462 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/3454 mar., 06 sept. 2022 12:52:05 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/3454 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/3473 Le présent article porte sur La Lampe verte, un cercle qui fut créé à l’initiative des Mérejkovski à Paris en 1927 et exista pendant treize ans. La première partie décrit comment se déroulaient les réunions, qui y participait et quels sujets étaient abordés. La deuxième partie examine les discussions sur l’état de l’émigration, sur la liberté personnelle et sur la possibilité d’écrire à l’étranger. L’étude des réunions de La Lampe verte permet de mieux comprendre le rôle que les Mérejkovski ont joué dans la vie de l’émigration. The article is devoted to the Green Lamp, a circle created in 1927 in Paris on the initiative of the Merezhkovsky couple. The first part describes how the meetings were held, lists the attendees and analyses the topics that were discussed over the thirteen-year existence of the circle. The second part deals with the debates that took place on the state of the Russian emigration, on personal freedom and on how to go on writing while abroad. Studying the activities of the Green Lamp allows us to appreciate the role played by the Merezhkovskys in exile. В данной статье речь идёт о «Зелёной лампе» – кружке, созданном по инициативе Мережковских в Париже в 1927 году и просуществовавшем тринадцать лет. В первой части рассказывается о том, как проходили собрания, кто принимал в них участие, какие темы обсуждались. Вторая часть посвящена беседам о духовном состоянии эмиграции, личной свободе и возможности писать вдали от родины. Изучение деятельности «Зелёной лампы» позволяет понять, насколько важную роль играли Мережковские в эмиграции. sam., 01 oct. 2022 14:26:45 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/3473 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/3480 L’article contient une courte biographie d’Anna Nikolaïevna Guippius (1875-1942), la seconde née des trois sœurs de l’écrivaine Zinaïda Guippius. Médecin de formation, elle a été mobilisée en 1917 et la suite de sa trajectoire abonde en lacunes. En se fondant sur les documents et manuscrits d’Anna Guippius conservés aux États-Unis (au Amherst Center for Russian Culture, à la Bibliothèque de l’Université d’Illinois – Urbana-Champaign et à la Hoover Institution), l’article de Margarita Pavlova suit l’itinéraire d’Anna Guippius dans l’émigration, depuis Constantinople (1920-1921) à la France (1925-1942) en passant par la Yougoslavie (1921-1924). Une place à part est réservée à la période pré-française et à la participation d’Anna Guippius à l’Action Chrétienne des Etudiants Russes (ACER). The article presents a brief biographical sketch of Anna Nikolayevna Gippius (1875-1942), the second born of the writer’s three sisters. A doctor by training, she was conscripted in 1917. Her further fate is visible only as a dotted line. Based on documents and manuscripts by Anna Gippius stored in the USA (Amherst Center for Russian Culture, University of Illinois Library – Urbana-Champaign, Hoover Institution), Margarita Pavlova traces the path of Anna Gippius in emigration: Constantinople (1920-1921), Yugoslavia (1921-1924), France (1925-1942); special focus is on the pre-French period and her participation in the RSCM (Russian Student Christian Movement). В статье представлен краткий биографический очерк Анны Николаевны Гиппиус (1875-1942) – второй по рождению из трех сестер писательницы Зинаиды Николаевны Гиппиус. Врач по образованию, в 1917 г. она была мобилизована на фронт, ее дальнейшая судьба просматривается лишь пунктиром. На основе документов и рукописей А. Н. Гиппиус, хранящихся в США (в Центре русской культуры Амхерста, Библиотеке Иллинойского университета – Урбана-Шампейн, Гуверовском институте), М. М. Павлова прослеживает пути А. Н. Гиппиус в эмиграции: Константинополь (1920-1921), Югославия (1921-1924), Франция (1925-1942); особое место уделено до-французскому периоду и ее участию в РСХД. sam., 01 oct. 2022 14:30:50 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/3480 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/3487 Des articles de la presse et de nombreuses interviews font découvrir la vie quotidienne de Dmitri Mérejkovski, ses opinions politiques, ses activités sous l’occupation allemande, ainsi que le réseau de ses connaissances à Biarritz en 1940-1941. Ils éclairent la genèse des derniers ouvrages de l’écrivain – Le Mystère de la révolution russe et L’Europe face à l’URSS –, le lien entre ses conférences de l’été 1941, son article posthume « Le bolchevisme et l’humanité », et, semble-t-il, un discours prononcé à la radio. La guerre confirme ses prédictions des années 1920-1930 et les journalistes le présentent en prophète. La réception de ses œuvres et de ses discours prouve qu’à la fin de sa vie Dmitri Mérejkovski jouit d’une renommée de grand auteur mystique et politique. La presse, contrôlée par les Allemands, utilise ses écrits antibolchéviques pour justifier la guerre contre l’URSS. Press articles and numerous interviews reveal the daily life of Dmitry Merezhkovsky, his political opinions and his activities under the German occupation, as well as his network of acquaintances in Biarritz in 1940-1941. They shed light on the genesis of the writer’s latest works, The Mystery of the Russian Revolution and Europe Facing the USSR, the link between his lectures in the summer of 1941, his posthumous article “Bolshevism and Humanity”, and a speech allegedly given on the radio. The war confirmed his predictions of the 1920s and 1930s, prompting journalists to present him as a prophet. The reception of his works and speeches proves that at the end of his life Dmitry Merezhkovsky enjoyed a reputation as a great mystical and political author. The press, under German control, used his anti-Bolshevik writings to justify the war against the USSR. Газетные статьи и многочисленные интервью позволяют увидеть повседневную жизнь Д. С. Мережковского, его политические убеждения и его деятельность во время немецкой оккупации, круг его знакомств в Биаррице в 1940-1941 гг. Они раскрывают генезис его последних книг, «Тайна русской революции» и «Европа лицом к лицу с СССР», связь его публичных выступлений лета 1941 г., посмертной статьи «Большевизм и человечество» и, видимо, речи, произнесенной по радио. Война подтверждает его предсказания 1920-х – 1930-х гг. Журналисты представляют его как пророка. Восприятие его творчества и его выступлений показывает, что в конце жизни Мережковский пользуется славой политического и мистического писателя. Пресса, контролируемая немцами, использует его антибольшевистские статьи для оправдания войны против СССР. sam., 01 oct. 2022 14:35:10 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/3487 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/3500 sam., 01 oct. 2022 15:45:58 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/3500 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/3501 sam., 01 oct. 2022 15:47:35 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/3501 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/3503 sam., 01 oct. 2022 15:49:03 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/3503 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/3504 sam., 01 oct. 2022 15:50:38 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/3504 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/3505 sam., 01 oct. 2022 15:51:51 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/3505 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/3507 sam., 01 oct. 2022 15:53:13 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/3507 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/3509 sam., 01 oct. 2022 15:54:27 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/3509 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/3511 sam., 01 oct. 2022 15:55:25 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/3511 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/3514 ven., 21 oct. 2022 12:25:11 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/3514 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/3515 ven., 21 oct. 2022 12:27:27 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/3515 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/3516 ven., 21 oct. 2022 12:29:02 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/3516