https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/3287 Entrées d’index fr 0 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/3817 En Pologne, l’avant-garde est née en 1918, date à laquelle le pays retrouve son indépendance. Pour combler son retard par rapport aux avant-gardes occidentales ou russes, elle a donc été tentée d’adopter une démarche syncrétique et de donner une coloration polonaise aux mouvements déjà existants (futurisme, cubisme, expressionnisme, cubo-futurisme). S’appuyant sur les innovations avant-gardistes, elle expérimente de nouvelles solutions d’ordre formel en peinture et en poésie. Chez les artistes, de nombreux « ismes » voient le jour : formisme, unisme, néo-constructivisme, alors que le surréalisme s’assure en Occident une position dominante. En poésie se développe une nouvelle conception du langage d’inspiration constructiviste, mise en œuvre notamment dans la période du réalisme socialiste. Après le tournant de 1989 surgissent de nouvelles propositions en matière de création artistique ou poétique, mais qui ne sont plus qu’un écho lointain des réalisations de l’avant-garde historique. The Polish avant-garde was born in 1918, when Poland regained its independence. In order to catch up with the Western and Russian avant-gardes, artists were tempted to adopt a syncretic approach and give a Polish colouring to existing movements (Futurism, Cubism, Expressionism, Cubo-Futurism). Based on avant-garde innovations, the Polish avant-garde experimented with new formal solutions in painting and poetry. Among artists, many “isms” emerged: formism, unism, neo-constructivism, while surrealism secured a dominant position in the West. In poetry, a new constructivist-inspired conception of language developed, particularly during the period of socialist realism. After the turning point of 1989, new proposals for artistic and poetic creation emerged, but these were only a distant echo of the achievements of the historical avant-garde. Polska awangarda zrodziła się w 1918 roku, z dużym opóźnieniem w stosunku do awangard rozwijających się na Zachodzie i w Rosji. Nadrabiała te zaległości, w sposób synkretyczny nadając istniejącym «izmom» specyficzny koloryt kierunkom już istniejącym (takim jak futuryzm. Kubizm, ekspresjonizm, cubo-futuryzm). W oparciu o wcześniejsze inwencje poetyckie i artystyczne wprowadzała własne rozwiązania formalne. Powstają wówczas nowe «izmy»: formizm, unizm, néo-konstruktywizm, w przeciwieństwie do surrealizmu, który rozwija się na Zachodzie. W poezji dominują eksperymenty językowe inspirowane konstruktywizmem, które powrócą w innym kształcie w okresie socrealizmu. Po przewrocie 1989 roku krystalizują się nowe propozycje twórcze, ale w zasadzie są one już tylko dalekim echem pierwotnych okryć awangardy historycznej. jeu., 13 juil. 2023 14:01:55 +0200 mar., 03 juin 2025 16:20:02 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/3817 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/3804 jeu., 13 juil. 2023 13:03:12 +0200 lun., 21 avril 2025 11:14:51 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/3804 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/3902 L’article décrit l’apparition du groupe Moukhomor (Amanite) à la fin des années 1970 comme un geste de rupture au sein même du conceptualisme moscovite, auquel il est aujourd’hui associé. Exposant la frange considérée comme la plus avant-gardiste, le groupe de jeunes artistes provoque une sorte d’implosion de l’intérieur, une mise à l’épreuve de ce que la génération d’Ilya Kabakov a établi, tout en recomposant avec ces morceaux épars une nouvelle communauté. Réfractaire à toute autorité, le groupe trace son sillon avec une énergie hors du commun. En se déployant à la marge la plus radicale, il se révèle lointainement tributaire des coups d’éclat de l’avant-garde historique. The article describes the appearance of the Amanite (Mukhomor) group at the end of the 1970s as a break from the Moscow Conceptualism with which it is now associated. By provoking the fringe considered the most avant-garde, this group of young artists triggered a kind of implosion from within, putting to the test what the generation of Ilya Kabakov had established, while recomposing a new community with these scattered pieces. Refractory to any authority, the group made its own furrow with exceptional energy. Situated at the most radical of margins, it reveals itself to be still a remote heir of the feats of the historical avant-garde. Статья рассматривает возникновение группы «Мухомор», появившейся в конце 1970-х годов вследствие жеста разрыва внутри московского концептуализма, с которым она ассоциируется сегодня. Став выражением его наиболее авангардной прослойки, группа молодых художников подрывает его изнутри, подвергая испытанию установки поколения Ильи Кабакова и вместе с тем, пересобирая из осколков новое сообщество. Решительно отвергая любые авторитеты, группа с небывалой энергией прокладывает свой собственный путь. Развиваясь на самом радикальном полюсе, она обнаруживает в себе отголоски переворотов, совершенных историческим авангардом. jeu., 13 juil. 2023 16:02:02 +0200 ven., 20 sept. 2024 12:52:43 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/3902 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/3879 L’objectif de cet article est de souligner une discorde permanente, derrière laquelle se dessine une mémoire corrompue de l’avant-garde, chez de nombreux spécialistes, artistes, médiateurs ou le public. À partir de l’exemple du surréalisme dans les espaces tchécoslovaque, tchèque et slovaque, nous cherchons à démystifier l’histoire de ce à quoi l’esprit d’avant-garde a résisté depuis l’avènement de la Tchécoslovaquie et comment « ce à quoi il a résisté », à savoir le conformisme de la pensée humaine, ce « sublimé corrosif » devenu entre-temps globaliste, cherche à le priver de sens et le réduire, à travers la guerre des mémoires, en une catégorie esthétique de « subversion subventionnée », au service de la valeur ajoutée du marché. De l’autre côté de la barrière, nous découvrirons la pratique surréaliste qui reste fondamentalement anti-esthétique, dans son principe d’imagination, et active, en dehors du système globaliste, comme « L’étincelle à la recherche de la poudrière ». The aim of this article is to highlight a permanent disagreement which gives rise to a corrupted memory of the avant-garde among many scholars, artists, mediators and the general public. Using the example of surrealism in the Czechoslovak, Czech and Slovak spaces, we seek to demystify the history of what the avant-garde spirit has resisted since the origins of Czechoslovakia and how “what it has resisted”, namely the conformism of human thought, this “corrosive sublimate” that has become globalist in the meantime, seeks to deprive it of meaning and reduce it, through a war of memories, to an aesthetic category of “subsidised subversion”, in the service of the added value of the market. On the other side of the fence, we will discover the surrealist practice that remains fundamentally anti-aesthetic, in its principle of imagination, and active outside the globalist system as “A Spark in Search of a Powder Keg”. Cieľom tohto článku je poukázať na pretrvávajúci nesúlad, z ktorého sa v pozadí vynára skreslená pamäť avantgardy. Na príklade surrealizmu v československom, českom a slovenskom priestore sa pokúsime demystifikovať dejiny toho, čomu sa avantgardný duch staval na odpor, tj. konformizmu ľudského myslenia, a pozrieme sa na to, ako sa ho tento konformizmus, medzičasom už globalistický, snaží významovo znehodnotiť a zredukovať ho prostredníctvom vojny pamätí na estetickú kategóriu “dotovanej subverzie” v službách pridanej trhovej hodnoty. Z druhej strany brehu nahliadneme na surrealistickú prax, ktorá zostáva vo svojom princípe imaginácie zásadne antiestetická, pôsobiaca mimo globalistický systém ako iskra hľadajúca sud so strelným prachom. jeu., 13 juil. 2023 15:42:57 +0200 ven., 20 sept. 2024 12:51:56 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/3879 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/3285 Cet article propose de situer l’œuvre de Marie Vassilieff (1884-1957) dans le champ des avant-gardes et du primitivisme. Il montre que l’artiste russe participe de ce milieu sur un plan biographique – elle réunit le tout-Paris dans son académie ou sa cantine – mais aussi artistique. Ses portraits-poupées convoquent des esthétiques dites « primitives », allant du folklore au « nègre », selon une logique du renversement. Elles illustrent également un enjeu anthropologique du primitivisme, celui de fonder une communauté. This article aims to place the work of Marie Vassilieff (1884-1957) in the field of the avant-gardes and Primitivism. It shows that the Russian artist participated in this world—she brought together le Tout-Paris in her academy or her canteen—and contributed to its artistic production. Her portrait-dolls summon so-called “primitive” aesthetics, from folklore to “Negro art,” according to the logic of reversal. They also illustrate the anthropological challenge of Primitivism: that of founding a community. В статье предлагается относить произведения Марии Васильевой (1884-1957) к течениям авангарда и примитивизма. Здесь демонстрируется, что русская художница принадлежит к этому кругу не только в силу своей биографии (собирая весь Париж в своей академии или гостиной), но и в плане художественном. Её портреты-куклы задействуют так называемую «примитивистскую» эстетику: от фольклорных мотивов до «негритянских», в соответствии с логикой переворачивания. Её произведения иллюстрируют также антропологическое устремление примитивизма к созданию сообщества. sam., 19 févr. 2022 22:06:33 +0100 dim., 13 août 2023 16:30:46 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/3285 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/3031 Dans une histoire intellectuelle et littéraire roumaine très marquée, encore aujourd’hui, par le concept de « génération », la « Génération ‘27 », ou encore « Jeune Génération », est devenue en Roumanie une référence, un modèle, voire un mythe. L’envergure et l’œuvre de ses personnalités centrales – son chef Mircea Eliade, Cioran, Eugène Ionesco, Constantin Noica, Mihail Sebastian, entre autres –, l’engagement politique aux côtés du fascisme de certains de ses membres et le contexte de la Grande Roumanie expliquent l’attention et l’énorme bibliographie dont elle fait l’objet. Il s’agit ici d’en esquisser le portrait en insistant sur l’importance de l’aspect générationnel, parfaitement conscient, explicite, revendiqué et fondateur dans le discours de son chef et plus généralement des intellectuels de l’époque, mais aussi sur le rôle qu’elle continue de jouer dans la culture roumaine sous forme de « lieu de mémoire », au sens de Pierre Nora, via notamment la génération de ses héritiers infidèles, ceux du groupe de Păltini. La lecture fortement générationnelle de la culture roumaine apparaît ainsi révélatrice d’une vision de l’histoire plus mémorielle et philosophique qu’historique chez ces intellectuels marqués par les complexes de la « petite » culture. Romanian intellectual and literary history is still marked by the concept of “generation”, and the “1927 Generation”, also known as the “Young Generation”, has become a reference, a model, and even a myth. The stature and works of its central figures – its leader Mircea Eliade, Emil Cioran, Eugene Ionesco, Constantin Noica, and Mihail Sebastian –, the political flirting with fascism of some members, and the context of Greater Romania explain the attention paid to the subject and the subsequent body of literature. The aim here is to provide an overview, insisting on the importance of the generational aspect – as it was knowingly and explicitly assumed (thus central) in its leader’s discourse, and more generally in that of the intellectuals of the time –, as well as on the role it still plays in Romanian culture today as a “lieu de mémoire”, in Pierre Nora’s words, notably via the generation of its unfaithful heirs (i.e. those of the Păltiniș group). The generational reading of Romanian culture thus reveals a vision of history that was more memorial and philosophical than historical among these intellectuals who suffered from a “small culture” complex. В истории румынской мысли и литературы, где концепт поколения и по сей день играет важную роль, «поколение 27» или, как его иногда называют, «молодое поколение», стало точкой отсчёта, моделью, почти легендой. Масштаб личности и творчества его центральных фигур, в частности его лидера Мирчи Элиаде, а также Чорана, Эжена Ионеско, Константина Нойки, Михаила Себастьяна, а также коллаборационизм некоторых его представителей, ангажированных идеей Великой Румынии, объясняют интерес и огромную библиографию, им посвящённую. В статье ставится задача нарисовать их портрет, выделив важность именно поколенческого аспекта, вполне осознанного, ясного и основополагающего в выступлениях их лидера и других интеллектуалов той эпохи. Рассматривается также роль, которую и сегодня продолжает играть это поколение в румынской культуре, став своего рода «местом памяти» (в понимании Пьера Нора), в частности, через творчество поколения своих неверных наследников из группы Пэлтини. Такое поколенческое прочтение румынской культуры позволяет нам вскрыть особый подход к истории, – скорее философский и мемориальный, чем собственно исторический -, характерный для этих интеллектуалов, отмеченных комплексом «малой» культуры. mer., 22 déc. 2021 14:49:10 +0100 dim., 13 août 2023 09:21:29 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/3031