https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/3236 Entrées d’index fr 0 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/3534 Une dizaine d’années après son exil, désormais installé à Paris, le chanteur d’opéra russe, Fiodor Chaliapine (1873-1938), rédigea un essai autobiographique intitulé (en russe) Le Masque et l’âme (publié en France sous le titre de Ma Vie). Il y parle de son art, de ses grands rôles (Boris Godounov, Ivan le Terrible, Méphistophélès, Salieri…) et y développe longuement la question du déclin artistique de son pays après la révolution de 1917 et la montée du bolchévisme. Il explique pourquoi la vie dans son pays lui était devenue insupportable, principale raison de son exil, en 1922. S’il fut qualifié tantôt de révolutionnaire, tantôt de bolchevik, voire même de monarchiste, dans cet ouvrage, Chaliapine affirme son indépendance en tant qu’artiste. Au fil des lignes, le lecteur perçoit l’amour du chanteur pour son pays et la blessure profonde créée par l’exil, malgré les immenses succès cueillis sur les scènes du monde entier. After about ten years in exile, once settled in Paris, the great Russian opera singer Feodor Chaliapin (1873-1938) published an autobiographical essay titled in Russian Mask and Soul (Man and Mask in English). In it he talked about his art, his major roles (Boris Godunov, Ivan the Terrible, Mephistopheles, Salieri…) and developed at length the question of the artistic decline of his country after the Russian Revolution and the rise of Bolshevism. He explained why he had decided to leave his country in 1922. While Chaliapin has been called a revolutionary, a Bolshevik or even a monarchist, in this book he asserted his political independence. Over the course of the book, the reader easily perceives how much the great singer loved his country and how painful his exile was, despite his triumphs on international stages. Великий русский оперный певец Федор Шаляпин (1873–1938), поселившись в Париже после вынужденного отъезда из России, опубликовал спустя десятилетие автобиографию Маска и душа, изданную на французском языке под названием Ma Vie (1932). Шаляпин рассказывает читателю о своём творчестве, о своих великих роляx (Борис Годунов, Иван Грозный, Мефистофель, Сальери...), а также о приходе большевизма и о художественном упадке, который начинается в России с приходом большевиков после революции 1917 года. Певец объясняет, почему жизнь в России стала для него невыносимой и что стало основной причиной его эмиграции в 1922 г. За границей его называют то революционером, то большевиком, то монархистом, но сам Шаляпин утверждает своё право артиста оставаться независимым от любых политических взглядов. На протяжении всей книги читатель ощущает огромную любовь артиста к родной стране и в то же время, несмотря на его огромный успех на мировой сцене, всю глубину его страданий от жизни в изгнании. sam., 17 déc. 2022 16:00:25 +0100 lun., 21 avril 2025 13:24:35 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/3534 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/3306 Une chronique de famille (1856) fait partie des œuvres d’Aksakov à caractère autobiographique. L’auteur y raconte l’installation dans la province d’Orenbourg du grand-père du narrateur, Sergueï Bagrov, puis le mariage de ses parents. Racontant les temps d’avant sa propre naissance, le narrateur – et sans doute l’auteur avec lui – entreprend de surmonter la déchirure entre vieux et nouveau mondes, pour ouvrir la voie à une certaine modernité. C’est de cette dynamique que cet article essaie de rendre compte, en s’intéressant d’abord à la représentation de la colonisation de la province d’Orenbourg, puis au temps mythique des origines, qui dessine une préhistoire bien plus qu’il n’appartient à l’histoire, et enfin à ce qui pourrait constituer la dimension primitive de la poétique d’Aksakov. The Family Chronicle (1856) is one of Sergei Aksakov’s autobiographical works. The author narrates the settling of the narrator’s grandfather, Sergei Bagrov, in the province of Orenburg, and then his parents’ wedding. Reporting the times before his own birth, the narrator—and probably the author with him—tries to over-come the gap between the old and the new worlds in order to pave the way for a certain modernity. This article tries to account for this dynamics by focusing first on the representation of the colonization of the province of Orenburg, then on the mythical times of origins, and finally on the primitive dimension of Aksakov’s poetics. «Семейная хроника» (1856) является одним из автобиографических произведений Аксакова. В нём автор рассказывает историю поселения в Оренбурге деда рассказчика Сергея Багрова, а затем о женитьбе и первых годах семейной жизни родителей писателя. Повествуя о времени до своего рождения, рассказчик, а с ним и сам автор, предпринимает попытку преодолеть разрыв между старым и новым миром, чтобы открыть путь к современности. В статье автор пытается осмыслить эту динамику, исследуя сначала представления о колонизации Оренбургской губернии, а затем о мифической древней эпохе, которая не столько принадлежит истории, сколько выписывает некую предысторию, чем принадлежит истории. И наконец, в статье рассматривается то, что можно было бы считать примитивистским измерением поэтики Аксакова. sam., 19 févr. 2022 22:16:17 +0100 dim., 13 août 2023 16:34:33 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/3306 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/3234 Cet article examine des récits portant sur la vie de quelques peintres majeurs du primitivisme russe dans sa phase la plus frénétique en 1913 : Natalia Gontcharova, les frères David et Vladimir Bourliouk, Malevitch et Kandinsky. Il s’agit d’observer comment des textes biographiques tentent de donner corps à la fiction du primitif et comment la personne des peintres en décline les différents modes : le paysan, l’homme préhistorique, le fou, l’enfant, le sauvage, le barbare et le moine. Le primitif ne permet pas seulement ici de désigner les œuvres servant de points de départ à ces artistes, mais il constitue bel et bien une catégorie existentielle. Différents auteurs tentent ainsi de montrer que ces peintres vivent le primitif, du moins par intermittence. Les textes étudiés ici sont tantôt signés par des poètes qui ont été des acteurs directs du primitivisme (Iliazd, Benedikt Livchits), tantôt par des auteurs entretenant une relation plus extérieure à cette tendance (Marina Tsvetaïeva), tantôt ils sont l’œuvre des peintres eux-mêmes (Kandinsky, Malevitch). C’est donc là l’occasion de mettre en évidence encore une particularité du primitivisme russe. Ces peintres ont raconté eux-mêmes leur propre histoire, contrairement à ceux vivant en France. This paper focuses on life stories of a few major Primitivist painters, during the most intense phase of Russian Primitivism in 1913: Natalia Goncharova, the brothers David and Wladimir Burliuk, Kazimir Malevich and Wassily Kandinsky. The corpus studied here puts together texts written by poets who actively participated in devising Primitivism (Iliazd, Benedikt Livshits), as well as by authors who did not (Marina Tsvetaeva). It includes Kandinsky’s and Malevich’s autobiographies. This is yet another specificity of Russian Primitivism: these painters told their own stories themselves, unlike the artists living in France. These different texts tried to give substance to the fiction of the primitive in all its different guises and modes. The painters’ experiences could thus intermittently coincide with those of the peasant, the prehistoric man, the madman, the child, the savage, the barbarian, and the monk. Primitive artists did not only use primitive artifacts as starting points for their own work, they also aspired to lead a primitive life and to come to terms with what modernism had lost. The primitive thus became an existential category. В этой статье рассматриваются рассказы о жизни нескольких видных художников русского примитивизма в самый бурный его период, в 1913 году. Это Наталья Гончарова, братья Давид и Владимир Бурлюки, Казимир Малевич и Василий Кандинский. Статья разбирает разные биографические тексты, чтобы понять, каким образом они пытаются представить во плоти фикцию примитива и как сама личность художника может воплощать её различные модусы: крестьянин, первобытный человек, безумец, ребёнок, дикарь, варвар и монах. Термин примитив не только позволяет определить произведения, послужившие отправной точкой для этих художников, но и сам является экзистенциальной категорией. Разные авторы пытаются таким образом показать, что эти художники хотя бы время от времени сами переживают моменты примитива. Часть изучаемых текстов подписаны поэтами, которые сами были представителями примитивизма: Илья Зданевич (Илиазд), Бенедикт Лившиц; другие принадлежат тем, кто поддерживал менее тесные отношения с этим течением, как, например, Марина Цветаева; наконец, третьи вышли из-под пера самих художников - Кандинского, Малевича. Здесь заключается ещё одна особенность русского примитивизма: эти художники сами рассказывают свою историю, в отличие от тех, кто жил во Франции. sam., 19 févr. 2022 19:38:58 +0100 dim., 13 août 2023 16:10:38 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/3234