https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/2996 Entrées d’index fr 0 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/5011 Partant d’un fait divers – le refus par une commission d’experts européens d’accepter la cathédrale Saint-Alexandre-Nevski de Sofia en tant qu’emblème de la Bulgarie dans le parc Mini-Europe de Bruxelles –, cet article interroge le sens et les représentations attachées à saint Alexandre Nevski, un saint russe, en Bulgarie moderne et contemporaine. Nous commençons par établir le contexte dans lequel ce saint apparaît dans ce pays balkanique, à savoir la guerre russo-turque de 1877-1878, à la suite de laquelle la Bulgarie s’émancipe de l’Empire ottoman. L’adoption du saint correspond clairement au lien symbolique qu’il a avec l’empereur Alexandre II, « Tsar Libérateur », pour le jeune État bulgare : en tant que son saint tutélaire, Alexandre Nevski est intégré à certaines formes de vie politique, d’apparat, et surtout à une politique mémorielle allant de pair avec la construction d’églises-mémoriaux. Dans une deuxième partie, on passe en revue les églises-mémoriaux et simples chapelles érigées en Bulgarie post-ottomane et placées sous la tutelle de saint Alexandre Nevski. En scrutant les cas sous l’angle des acteurs, on constate une pluralité de logiques qui sous-tendent l’apparition de ces églises, à la fois lieux de culte et lieux de mémoire. La troisième et dernière partie est consacrée à la cathédrale saint Aleksandăr-Nevski de Sofia, dont le processus de construction et d’intégration au cœur de l’espace public de la capitale reflète une multitude d’enjeux ainsi que les jeux politiques changeants sur un demi-siècle. On démontre comment, en parallèle de la fonction mémorielle de la cathédrale (liée à la Russie), elle devient le symbole d’une émancipation politique puis religieuse et comment elle se charge de valeur patrimoniale, tout en restant disponible pour de multiples affectations. Starting from a recent even—the refusal to include Saint Alexander Nevsky Cathedral in Sofia as a symbol of Bulgaria in the Mini-Europe park in Brussels—this article examines the meaning and representations associated with this Russian saint in modern and contemporary Bulgaria. We begin by establishing the context in which this saint emerged in this Balkan country during the Russo-Turkish War of 1877-1878, after which Bulgaria gained independence from the Ottoman Empire. The adoption of the saint is closely linked to his symbolic connection with Emperor Alexander II, the “Tsar Liberator” for the young Bulgarian state. As its patron saint, Alexander Nevsky was integrated into certain aspects of political and ceremonial life, as well as into a commemorative policy that went hand in hand with the construction of memorial churches. In the second part, we review the memorial churches and chapels built in post-Ottoman Bulgaria and dedicated to Saint Alexander Nevsky. By examining these cases through the lens of the key actors involved, we observe a variety of motivations underlying the establishment of these churches which serve both as places of worship and sites of remembrance. The third and final part focuses on Saint Alexander Nevsky Cathedral in Sofia. The process of its construction and its integration into the public space of the Bulgarian capital city reflects a range of issues and shifting political dynamics over half a century. We demonstrate how, in addition to its commemorative function (related to Russia), the cathedral progressively became a symbol of political and religious emancipation, acquired heritage value, and remained open to multiple uses. Отталкиваясь от недавнего события — отказа признать собор Святого Александра Невского в Софии символом Болгарии в парке Мини-Европа в Брюсселе — статья рассматривает значения и образы, связанные с этим русским святым в современной Болгарии. Сначала мы определяем контекст, в котором святой Александр Невский появился в этой балканской стране во время Русско-турецкой войны 1877–1878 годов, после которой Болгария освободилась от Османской империи. Почитание святого связано с императором Александром II, «царем-освободителем» молодого болгарского государства. Будучи его небесным покровителем, Александр Невский был интегрирован в различные формы политической и церемониальной жизни, а также в мемориальную политику, сопровождавшую строительство храмов-памятников. Во второй части мы рассматриваем храмы-памятники и часовни, возведенные в постосманской Болгарии и посвященные святому Александру Невскому. Анализируя эти случаи с точки зрения участвующих в их создании акторов, мы выявляем разнообразие мотивов, лежащих в основе появления этих храмов, которые служат одновременно местами поклонения и памяти. Третья и последняя часть посвящена собору Святого Александра Невского в Софии. Процесс его строительства и интеграции в общественное пространство столицы отражает множество проблем и политических динамик на протяжении полувека. Мы показываем, как, выполняя мемориальную функцию, связанную с Россией, собор стал ещё и символом политической и религиозной независимости, приобрел культурно-историческую ценность, оставаясь при этом открытым для различных интерпретаций. sam., 31 mai 2025 11:07:46 +0200 mer., 30 sept. 2026 10:37:41 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/5011 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/3121 L’article traite du débat sur ce que l’on appelle la « troisième génération » dans le contexte plus large du débat sur l’histoire politique bulgare au XXe siècle. L’expression « troisième génération » apparaît dans les années 1930 comme une auto-désignation parmi la jeunesse nationaliste radicale, influencée par les mouvements et les régimes autoritaires et fascistes de l’époque. Ces jeunes gens se considéraient eux-mêmes comme la « troisième génération » active depuis la création de l’État bulgare moderne en 1878, ayant pour vocation de réaliser la complète unification et régénération de la nation, ainsi que le progrès. De nos jours, cette même génération peut être également considérée comme la dernière avant l’instauration du régime communiste en 1944, ce qui fait qu’elle est considérée avec sympathie, voire idéalisée. Cette approche induit des distorsions dans l’interprétation des conceptions politiques et des actes des jeunes gens qui se désignaient comme la « troisième génération ». L’article propose une nouvelle perspective sur les mécanismes de réinterprétation et de réécriture de l’histoire de l’époque pré-communiste. The article examines the debates on the “third generation” in the larger framework of the debates on Bulgaria’s twentieth-century political history. The term “third generation” appeared as a self-designation in the 1930s among part of the radical nationalist youth who was influenced by contemporary authoritarian, fascist movements and regimes in Europe. These young people considered themselves the third active generation after the creation of the new Bulgarian state in 1878. They claimed that their generation was meant to restore the unity of the whole nation and achieve national regeneration and advancement. From a present-day perspective, the same generation could also be regarded as the last active generation before the instauration of the communist regime in 1944, which means it is now often regarded with compassion, and is even somewhat idealized. Such an approach results in a distorted understanding of the political views and activities of the young people of the self-proclaimed “third generation”. The article thus provides a new perspective on the mechanisms at stake in the rethinking and rewriting of the history of the pre-communist period. В статье рассматриваются дебаты на тему «третьего поколения» в более широком контексте политической истории Болгарии хх века. Выражение «третье поколение» появилось в 30-е годы как самоопределение радикальной националистической молодёжи, находившейся под влиянием авторитарных и фашистских движений и режимов той эпохи. Эти молодые люди, считавшие себя третьим поколением, активизировались в 1878 году после основания национального болгарского государства, видя своё призвание в полном объединении и возрождении нации, а также в открытии путей к прогрессу. Из сегодняшней перспективы это поколение де факто оказалось последним до установления коммунистического режима в 1944 году, что даёт повод относиться к нему с симпатией и даже идеализировать его. Такой подход приводит к искажённой интерпретации политических взглядов и действий молодёжи «третьего поколения». В статье предлагается новый взгляд на механизмы такой реинтерпретации и переписывания истории докоммунистического периода. ven., 24 déc. 2021 12:42:08 +0100 dim., 13 août 2023 15:49:55 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/3121 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/3100 L’Insurrection d’Avril 1876, en Bulgarie, fut l’œuvre d’une génération de militants nés autour de 1850. Après 1878, on assista à une compétition entre mémorialistes (Zahari Stoyanov, Stoïan Zaïmov) et hommes de lettres (Ivan Vazov). Tous exaltaient l’aspect sacrificiel d’une insurrection échouée, censée avoir mené à la libération du pays. Vingt ans plus tard, une génération de militants nés vers 1870 lança le mouvement révolutionnaire en Macédoine, dans des conditions historiques qui avaient largement évolué. L’Insurrection d’Ilinden (1903) fut déclenchée, dont les résultats objectifs furent désastreux. La compétition mémorielle entre Bulgares et Macédoniens montre à quel point les analyses historiques sont faussées par les approches littéraires. The April Uprising (1876) in Bulgaria was instigated by a generation of activists born around 1850. After 1878, a competition arose between memorialists (Zahari Stoyanov, Stoyan Zaimov) and writers (Ivan Vazov). All of them however converged on a sacrificial vision of the uprising, supposed to have led to the liberation of Bulgaria.Twenty years later, a generation of activists born around 1870 launched the revolutionary movement in Macedonia. Although the historical conditions were quite different, they retained the conception of national sacrifice as being necessary from Bulgarian models. The Ilinden Uprising (1903) was heroic but had catastrophic consequences. To this day, the memorial competition between Bulgarians and Macedonians shows how strongly literary approaches still bias historical analyses.. Апрельское восстание 1876 года в Болгарии было осуществлено поколением активистов, родившихся в конце 1840-х-начале 1850-х годов. После 1878 года развязалась битва за символическое первенство между мемуаристами (Захарий Стоянов, Стоян Заимов) и писателями (Иван Вазов). Но все они превозносили великую жертву, принесённую потерпевшими поражение повстанцами, которые, как считалось, подарили стране свободу.Через двадцать лет, в совершенно иных исторических условиях, поколение активистов, родившихся в конце 1860-х – 1870-х, положило начало революционному движению в Македонии. Произошло Илинденское восстание (1903), объективные последствия которого были катастрофическими.Битва памяти об этих восстаниях между болгарами и македонцами демонстрирует, насколько исторический анализ может быть искажён литературным подходом. ven., 24 déc. 2021 11:11:00 +0100 dim., 13 août 2023 10:50:30 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/3100 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/3005 Ce texte examine la situation de la littérature bulgare dans les années 1920, une période de guerre civile non déclarée faisant suite aux deux « catastrophes nationales » (guerres balkaniques et Première Guerre mondiale). C’est alors que disparaissent deux importantes générations/esthétiques d’avant-guerre et que les processus de formation du canon s’accélèrent visiblement. Les dynamiques à l’œuvre dans le champ littéraire lui-même sont analysées, ainsi que les tentatives de l’État d’intervenir et de le diriger, notamment par le biais de jubilés et de funérailles d’écrivains spectaculaires. Je propose une lecture de cette période à travers ce que j’appellerais une « guerre non déclarée des anthologies ». Ce sont justement les anthologies qui deviennent l’arène et l’instrument d’affrontements esthétiques et politiques où se jouent les différentes versions du canon lyrique émergent, ainsi que les directions possibles que peut suivre sa « croissance » future. Parmi les modèles en concurrence, l’Anthologie de la poésie bulgare (1925), établie par Gueo Milev, se distingue particulièrement. Ma thèse est que la guerre en littérature n’est plus menée entre « jeunes et vieux » (comme avant les guerres), mais entre jeunes et jeunes, ou entre jeunes et encore plus jeunes. Il s’agit d’une guerre pour le capital symbolique de la jeunesse dans le champ littéraire (d’après Bourdieu), qui est également un affrontement idéologique entre la gauche et la droite, entre différentes versions du modernisme et de l’avant-garde, et entre institutionnalisation de l’État et autonomie de la littérature. The article focuses on the situation in the Bulgarian literature during the early 1920s – a time of undeclared civil war that followed the two national catastrophes (after the Balkan wars and after WWI). In those years, two important literary generations/aesthetics came to an end, which accelerated the process of canon formation. It thus highlights the dynamics at stake in the literary field, along with the attempts of the state to interfere and manage this field, mainly with spectacular writer’s jubilees and funerals. The interpretation offered here is based on a phenomenon that I call the “undeclared war of anthologies”. Indeed, anthologies became the place and instrument of aesthetic and political clashes, embodying different versions of the emerging lyrical canon and the possible directions of its future “growth”. Geo Milev’s Anthology of Bulgarian Poetry (1925) especially stood out among the rival models. My suggestion here is that, as far as literature is concerned, the war was not between “the young and the old” (as was the case before the wars) but between the young and the young, or between young and even younger poets. It was a war for the symbolic capital of youth in the literary field (as theorized by Bourdieu) which was also an ideological clash between left and right, between different versions of modernism and avant-garde, and between the autonomy of literature and its state institutionalization. В этой статье анализируется положение болгарской литературы в 20-е годы ХХ века в период необъявленной гражданской войны, последовавшей за двумя национальными катастрофами: балканскими войнами и Первой мировой. Именно тогда сходят со сцены два довоенных, важных в эстетическом отношении поколения, и очевидно ускоряется процесс формирования литературного канона. В статье рассматривается динамика литературного поля, а также попытки государства вмешаться в этот процесс и направлять его, организуя юбилеи и похороны известных писателей. Мы предлагаем изучать этот период на материале так называемой «войны антологий», поскольку именно антологии становятся ареной и орудием эстетической и политической борьбы, в ходе которой обыгрываются различные версии зарождающегося лирического канона, а также возможные направления, которым он мог бы следовать в своём дальнейшем развитии. Среди конкурирующих моделей особенно выделяется Антология болгарской поэзии, составленная в 1925 году Гео Милевым. Наш тезис заключается в том, что литературная борьба идёт не между «старыми» и «молодыми», как в довоенное время, а между молодыми и ещё более молодыми. Речь идёт о битве за символический капитал молодости в литературном поле (по выражению Бурдьё), которая одновременно является идеологическим столкновением между левыми и правыми, а также между различными версиями модернизма и авангарда и между государственной институционализациейи литературной автономией. mer., 22 déc. 2021 13:57:59 +0100 dim., 13 août 2023 09:14:33 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/3005 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/2995 Au tournant du XXe siècle, vingt ans après les débuts de la construction de l’État-nation qui succède à cinq siècles de domination ottomane, se forme autour de la revue Мисъл [Pensée] (1892-1907) le premier cercle littéraire bulgare qui se perçoit comme tel, avec la conscience d’un avant et d’un maintenant, d’un conflit de générations et d’une mission qui échoit aux « jeunes », affirmée sur un ton polémique, notamment dans deux textes emblématiques : « Българската поезия » [La poésie bulgare], de Pentcho Slaveïkov, paru dans Мисъл en 1906, et Млади и стари. Критически очерки върху днешната българска литература [Jeunes et anciens. Esquisses critiques sur la littérature bulgare d’aujourd’hui] (1907), du « docteur Krastev ». De mon point de vue, être « jeune », dans ce contexte, n’est pas tant une affaire de générations qu’une plate-forme esthétique et la revendication de l’autonomie du métier d’écrivain. C’est avec Мисъл que commence à se constituer, en Bulgarie, un champ littéraire caractérisé par des luttes verbalement violentes de légitimation et de consécration, dont la presse périodique se fait la tribune. The article examines the issue of generation and generational models in Bulgarian literature and presents various practices at stake in their construction – from the divide between “young” and “old” in the early twentieth century to the establishment of a Communist regime in Bulgaria in the 1940s. The text emphasizes the period 1956-1989 and analyses the rise and fall of the “April generation” – its construction and empowerment between the 1960s and 1980s; the efforts to declare a new generation in the 1970s–, thus showing how the totalitarian state prevented the emergence and development of subsequent poetic generations through the political empowerment of the “April generation”. На рубеже хх века, через двадцать лет после создания национального болгарского государства, образовавшегося после пятисотлетнего османского владычества, вокруг журнала Мисъл (1892-1907) формируется первый болгарский литературный кружок. Он артикулирует себя в терминах разрыва между прежним и актуальным состоянием литературы, конфликта поколений и осознания собственной миссии «молодых», утверждаемой в полемическом тоне, в частности, в двух программных текстах: Българската поезия Пенчо Славейкова, опубликованная в журнале Мисъл в 1906 году, и Млади и стари. Критически очерки върху днешната българска литература (Молодые и старые. Критические очерки о современной болгарской литературе) доктора Крастева, напечатанная в 1907 году. Нам представляется, что быть «молодым» в этом контексте - не столько вопрос поколения, сколько эстетическая платформа и требование независимости писательского труда. Именно с журнала Мисъл в Болгарии начинает формироваться литературное поле, характеризующееся острыми словесными баталиями по вопросам легитимности и признания, которые разворачиваются на страницах периодической печати. mer., 22 déc. 2021 12:30:17 +0100 dim., 13 août 2023 09:09:28 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/2995