https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/2967 Numéros fr jeu., 16 déc. 2021 19:46:53 +0100 ven., 01 sept. 2023 11:03:35 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/2967 0 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/2969 jeu., 16 déc. 2021 19:59:17 +0100 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/2969 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/2974 Cet article examine le problème de la génération et des modèles générationnels dans la littérature bulgare. Il présente diverses pratiques de construction de la génération, du clivage entre « jeunes » et « vieux » au début du vingtième siècle à l'établissement du régime communiste en Bulgarie dans les années 1940. L’accent est mis sur la période 1956-1989. Sont analysés l’essor et le déclin de la « génération d'avril » : sa construction et sa participation au pouvoir entre les années 1960 et 1980, ainsi que les efforts déployés pour que se déclare une nouvelle génération dans les années 1970. Est aussi mise au jour la manière dont l’État totalitaire, en chargeant d'un pouvoir politique la « génération d'avril », a empêché l'émergence et le développement de générations poétiques suivantes. The article examines the issue of generation and generational models in Bulgarian literature and presents various practices at stake in their construction – from the divide between “young” and “old” in the early twentieth century to the establishment of a Communist regime in Bulgaria in the 1940s. The text emphasizes the period 1956-1989 and analyses the rise and fall of the “April generation” – its construction and empowerment between the 1960s and 1980s; the efforts to declare a new generation in the 1970s–, thus showing how the totalitarian state prevented the emergence and development of subsequent poetic generations through the political empowerment of the “April generation”. В этой статье анализируется проблема поколений и поколенческих моделей в болгарской литературе. Представлены разные способы конструирования понятия поколения и проблема «отцов и детей» с начала ХХ века до установления коммунистического режима в Болгарии в 40-е годы. Основное внимание уделяется периоду с 1956-ого по 1989-й год. В статье рассматривается расцвет и упадок «апрельского поколения»: его формирование и вхождение во власть в период с 1960-го по 1980-й год, а также усилия, приложенные к появлению нового поколения в 70-е. Кроме того, объясняется, каким образом тоталитарное государство, наделив политической властью «апрельское поколение», мешало возникновению и развитию последующих поколений литераторов. mer., 22 déc. 2021 12:04:14 +0100 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/2974 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/2995 Au tournant du XXe siècle, vingt ans après les débuts de la construction de l’État-nation qui succède à cinq siècles de domination ottomane, se forme autour de la revue Мисъл [Pensée] (1892-1907) le premier cercle littéraire bulgare qui se perçoit comme tel, avec la conscience d’un avant et d’un maintenant, d’un conflit de générations et d’une mission qui échoit aux « jeunes », affirmée sur un ton polémique, notamment dans deux textes emblématiques : « Българската поезия » [La poésie bulgare], de Pentcho Slaveïkov, paru dans Мисъл en 1906, et Млади и стари. Критически очерки върху днешната българска литература [Jeunes et anciens. Esquisses critiques sur la littérature bulgare d’aujourd’hui] (1907), du « docteur Krastev ». De mon point de vue, être « jeune », dans ce contexte, n’est pas tant une affaire de générations qu’une plate-forme esthétique et la revendication de l’autonomie du métier d’écrivain. C’est avec Мисъл que commence à se constituer, en Bulgarie, un champ littéraire caractérisé par des luttes verbalement violentes de légitimation et de consécration, dont la presse périodique se fait la tribune. The article examines the issue of generation and generational models in Bulgarian literature and presents various practices at stake in their construction – from the divide between “young” and “old” in the early twentieth century to the establishment of a Communist regime in Bulgaria in the 1940s. The text emphasizes the period 1956-1989 and analyses the rise and fall of the “April generation” – its construction and empowerment between the 1960s and 1980s; the efforts to declare a new generation in the 1970s–, thus showing how the totalitarian state prevented the emergence and development of subsequent poetic generations through the political empowerment of the “April generation”. На рубеже хх века, через двадцать лет после создания национального болгарского государства, образовавшегося после пятисотлетнего османского владычества, вокруг журнала Мисъл (1892-1907) формируется первый болгарский литературный кружок. Он артикулирует себя в терминах разрыва между прежним и актуальным состоянием литературы, конфликта поколений и осознания собственной миссии «молодых», утверждаемой в полемическом тоне, в частности, в двух программных текстах: Българската поезия Пенчо Славейкова, опубликованная в журнале Мисъл в 1906 году, и Млади и стари. Критически очерки върху днешната българска литература (Молодые и старые. Критические очерки о современной болгарской литературе) доктора Крастева, напечатанная в 1907 году. Нам представляется, что быть «молодым» в этом контексте - не столько вопрос поколения, сколько эстетическая платформа и требование независимости писательского труда. Именно с журнала Мисъл в Болгарии начинает формироваться литературное поле, характеризующееся острыми словесными баталиями по вопросам легитимности и признания, которые разворачиваются на страницах периодической печати. mer., 22 déc. 2021 12:30:17 +0100 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/2995 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/3005 Ce texte examine la situation de la littérature bulgare dans les années 1920, une période de guerre civile non déclarée faisant suite aux deux « catastrophes nationales » (guerres balkaniques et Première Guerre mondiale). C’est alors que disparaissent deux importantes générations/esthétiques d’avant-guerre et que les processus de formation du canon s’accélèrent visiblement. Les dynamiques à l’œuvre dans le champ littéraire lui-même sont analysées, ainsi que les tentatives de l’État d’intervenir et de le diriger, notamment par le biais de jubilés et de funérailles d’écrivains spectaculaires. Je propose une lecture de cette période à travers ce que j’appellerais une « guerre non déclarée des anthologies ». Ce sont justement les anthologies qui deviennent l’arène et l’instrument d’affrontements esthétiques et politiques où se jouent les différentes versions du canon lyrique émergent, ainsi que les directions possibles que peut suivre sa « croissance » future. Parmi les modèles en concurrence, l’Anthologie de la poésie bulgare (1925), établie par Gueo Milev, se distingue particulièrement. Ma thèse est que la guerre en littérature n’est plus menée entre « jeunes et vieux » (comme avant les guerres), mais entre jeunes et jeunes, ou entre jeunes et encore plus jeunes. Il s’agit d’une guerre pour le capital symbolique de la jeunesse dans le champ littéraire (d’après Bourdieu), qui est également un affrontement idéologique entre la gauche et la droite, entre différentes versions du modernisme et de l’avant-garde, et entre institutionnalisation de l’État et autonomie de la littérature. The article focuses on the situation in the Bulgarian literature during the early 1920s – a time of undeclared civil war that followed the two national catastrophes (after the Balkan wars and after WWI). In those years, two important literary generations/aesthetics came to an end, which accelerated the process of canon formation. It thus highlights the dynamics at stake in the literary field, along with the attempts of the state to interfere and manage this field, mainly with spectacular writer’s jubilees and funerals. The interpretation offered here is based on a phenomenon that I call the “undeclared war of anthologies”. Indeed, anthologies became the place and instrument of aesthetic and political clashes, embodying different versions of the emerging lyrical canon and the possible directions of its future “growth”. Geo Milev’s Anthology of Bulgarian Poetry (1925) especially stood out among the rival models. My suggestion here is that, as far as literature is concerned, the war was not between “the young and the old” (as was the case before the wars) but between the young and the young, or between young and even younger poets. It was a war for the symbolic capital of youth in the literary field (as theorized by Bourdieu) which was also an ideological clash between left and right, between different versions of modernism and avant-garde, and between the autonomy of literature and its state institutionalization. В этой статье анализируется положение болгарской литературы в 20-е годы ХХ века в период необъявленной гражданской войны, последовавшей за двумя национальными катастрофами: балканскими войнами и Первой мировой. Именно тогда сходят со сцены два довоенных, важных в эстетическом отношении поколения, и очевидно ускоряется процесс формирования литературного канона. В статье рассматривается динамика литературного поля, а также попытки государства вмешаться в этот процесс и направлять его, организуя юбилеи и похороны известных писателей. Мы предлагаем изучать этот период на материале так называемой «войны антологий», поскольку именно антологии становятся ареной и орудием эстетической и политической борьбы, в ходе которой обыгрываются различные версии зарождающегося лирического канона, а также возможные направления, которым он мог бы следовать в своём дальнейшем развитии. Среди конкурирующих моделей особенно выделяется Антология болгарской поэзии, составленная в 1925 году Гео Милевым. Наш тезис заключается в том, что литературная борьба идёт не между «старыми» и «молодыми», как в довоенное время, а между молодыми и ещё более молодыми. Речь идёт о битве за символический капитал молодости в литературном поле (по выражению Бурдьё), которая одновременно является идеологическим столкновением между левыми и правыми, а также между различными версиями модернизма и авангарда и между государственной институционализациейи литературной автономией. mer., 22 déc. 2021 13:57:59 +0100 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/3005 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/3014 Bien que l’historiographie ayant trait à l’histoire turco-ottomane mette en exergue la montée du rationalisme, du scientisme et des philosophies matérialistes en opposition à l’islam au moment de la transition entre l’Empire et la république durant le premier quart du vingtième siècle, l’on peut constater l’existence d’un intérêt grandissant pour des formes de spiritualité alternatives dans le monde des lettres. En effet, une génération d’auteurs qui assistaient à l’effondrement de l’Empire ottoman, au nettoyage ethnique dans les Balkans et aux politiques génocidaires en Anatolie, ne trouvait ni de consolation au sein de l’islam et des autres religions monothéistes, ni de satisfaction intellectuelle au sein des philosophies matérialistes et rationalistes. Au-delà de l’expérience historique partagée et de la promotion d’une certaine modernité littéraire, ils forment une génération d’auteurs et d’intellectuels qui dans le domaine de la religion et de la spiritualité quittent les sentiers battus et s’en vont explorer de nouvelles voies. Dans le cadre de cette interrogation générationnelle qui n’acceptait ni le monothéisme abrahamique, ni sa négation absolue, il en était qui, à l’image de Yahya Kemal Beyatlı, Yakup Kadri Karaosmanoğlu et même Ahmet Haşim trouvèrent leur inspiration dans une appropriation et réinterprétation de certains aspects du paganisme gréco-romain. Although the historiography on Ottoman Turkish history highlights the rise of rationalism, scientism and materialist philosophies in opposition to Islam at the time of the transition from Empire to Republic in the first quarter of the twentieth century, the growing interest in alternative forms of spirituality in the literary world cannot be ignored. Indeed, a generation of authors who witnessed the collapse of the Ottoman Empire, ethnic cleansing in the Balkans, and genocidal policies in Anatolia, found neither consolation within Islam and other monotheistic religions, nor intellectual satisfaction within materialist and rationalist philosophies. Beyond the shared historical experience and the promotion of a certain literary modernity, they formed a generation of authors and intellectuals who went off the beaten track and explored new possibilities in the fields of religion and spirituality. Within this generational questioning, which accepted neither Abrahamic monotheism nor its absolute negation, there were some who, like Yahya Kemal Beyatlı, Yakup Kadri Karaosmanoğlu, and even Ahmet Haşim, were inspired by the appropriation and reinterpretation of some aspects of Greco-Roman paganism. Хотя в историографии турецко-османской истории момент перехода от империи к республике в первую четверть хх века чаще всего характеризуется подъёмом рационализма, научного видения мира и материалистической философии в противовес исламу, в литературном мире в это время наблюдается растущий интерес к формам альтернативной духовности. И действительно, целое поколение писателей, ставших свидетелями крушения Османской империи, этнических чисток на Балканах и политики геноцида в Анатолии, уже не находили утешения в исламе и других монотеистических религиях, при этом не получая интеллектуального удовлетворения и от материалистической и рационалистической философии. Будучи связаны общим историческим опытом и продвигая одну и ту же версию литературного модернизма, они составляют поколение писателей и интеллектуалов, которые в области религии и духовности покидают проторенные тропы, отправляясь на поиск новых путей. В рамках этого поколения, не принимавшего ни монотеизма авраамических религий, ни его полного отрицания, были такие, кто по примеру Яхьи Кемаля Беватли, Якупа Кадри Караосманоглу и даже Ахмета Хасима, черпали вдохновение в присвоении и новой интерпретации некоторых аспектов греко-римского язычества. mer., 22 déc. 2021 14:25:20 +0100 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/3014 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/3031 Dans une histoire intellectuelle et littéraire roumaine très marquée, encore aujourd’hui, par le concept de « génération », la « Génération ‘27 », ou encore « Jeune Génération », est devenue en Roumanie une référence, un modèle, voire un mythe. L’envergure et l’œuvre de ses personnalités centrales – son chef Mircea Eliade, Cioran, Eugène Ionesco, Constantin Noica, Mihail Sebastian, entre autres –, l’engagement politique aux côtés du fascisme de certains de ses membres et le contexte de la Grande Roumanie expliquent l’attention et l’énorme bibliographie dont elle fait l’objet. Il s’agit ici d’en esquisser le portrait en insistant sur l’importance de l’aspect générationnel, parfaitement conscient, explicite, revendiqué et fondateur dans le discours de son chef et plus généralement des intellectuels de l’époque, mais aussi sur le rôle qu’elle continue de jouer dans la culture roumaine sous forme de « lieu de mémoire », au sens de Pierre Nora, via notamment la génération de ses héritiers infidèles, ceux du groupe de Păltini. La lecture fortement générationnelle de la culture roumaine apparaît ainsi révélatrice d’une vision de l’histoire plus mémorielle et philosophique qu’historique chez ces intellectuels marqués par les complexes de la « petite » culture. Romanian intellectual and literary history is still marked by the concept of “generation”, and the “1927 Generation”, also known as the “Young Generation”, has become a reference, a model, and even a myth. The stature and works of its central figures – its leader Mircea Eliade, Emil Cioran, Eugene Ionesco, Constantin Noica, and Mihail Sebastian –, the political flirting with fascism of some members, and the context of Greater Romania explain the attention paid to the subject and the subsequent body of literature. The aim here is to provide an overview, insisting on the importance of the generational aspect – as it was knowingly and explicitly assumed (thus central) in its leader’s discourse, and more generally in that of the intellectuals of the time –, as well as on the role it still plays in Romanian culture today as a “lieu de mémoire”, in Pierre Nora’s words, notably via the generation of its unfaithful heirs (i.e. those of the Păltiniș group). The generational reading of Romanian culture thus reveals a vision of history that was more memorial and philosophical than historical among these intellectuals who suffered from a “small culture” complex. В истории румынской мысли и литературы, где концепт поколения и по сей день играет важную роль, «поколение 27» или, как его иногда называют, «молодое поколение», стало точкой отсчёта, моделью, почти легендой. Масштаб личности и творчества его центральных фигур, в частности его лидера Мирчи Элиаде, а также Чорана, Эжена Ионеско, Константина Нойки, Михаила Себастьяна, а также коллаборационизм некоторых его представителей, ангажированных идеей Великой Румынии, объясняют интерес и огромную библиографию, им посвящённую. В статье ставится задача нарисовать их портрет, выделив важность именно поколенческого аспекта, вполне осознанного, ясного и основополагающего в выступлениях их лидера и других интеллектуалов той эпохи. Рассматривается также роль, которую и сегодня продолжает играть это поколение в румынской культуре, став своего рода «местом памяти» (в понимании Пьера Нора), в частности, через творчество поколения своих неверных наследников из группы Пэлтини. Такое поколенческое прочтение румынской культуры позволяет нам вскрыть особый подход к истории, – скорее философский и мемориальный, чем собственно исторический -, характерный для этих интеллектуалов, отмеченных комплексом «малой» культуры. mer., 22 déc. 2021 14:49:10 +0100 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/3031 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/3040 Entre la publication du Temps du miracle de Borislav Pekić en 1965 et d’Un Tombeau pour Boris Davidovitch de Danilo Kis en 1976, la littérature serbe a vécu une véritable révolution poétique : passant du réalisme socialiste (ou de ce qui en tenait lieu dans cette partie de l’Europe centrale) à une forme avancée du postmodernisme. À l’origine de cette révolution se trouvait une nouvelle conception de la littérature comme réseau de relations intertextuelles proche du concept de « fantastique de bibliothèque » de Foucault. Or, à la différence de la littérature ouest-européenne qui, dans ces années, était fortement influencée par les théories anti-référentielles (le structuralisme) sur le plan poétique et par la pensée marxiste et maoïste sur le plan politique, la littérature serbe, sous la conduite de Pekić et Kiš, s’orientait vers la promotion de la référence et de la vérité sur le plan poétique et de l’opposition au communisme sur le plan politique. Autrement dit, la contestation du réalisme classique, partagée par Pekić et Kiš et par leurs confrères occidentaux, n’a pas le même sens : pour Barthes, Sollers, Ricardou, Jameson ou Eagleton, elle est synonyme d’un combat contre la bourgeoisie – le roman réaliste étant, selon leur définition, l’émanation de l’esprit bourgeois –, alors que pour Pekić et Kiš, critiquer le réalisme tel qu’il est encore pratiqué en Serbie à leur époque revient à critiquer le réalisme socialiste (ou, plutôt, son pendant yougoslave). En somme, le réalisme des Occidentaux est bourgeois, celui des Serbes est communiste. La littérature de Pekić et Kiš est une critique de la littérature nationale qui la précède immédiatement et dont elle veut se désolidariser, mais c’est également une critique de la critique marxis(an)te occidentale dont elle perçoit clairement les travers et les incohérences. Between the publication of Borislav Pekić’s The Time of Miracles in 1965 and Danilo Kiš’s A Tomb for Boris Davidovich in 1976, Serbian literature underwent a real poetic revolution: moving from socialist realism (or whatever filled in for it in that part of Central Europe) to an advanced form of postmodernism. The revolution originated in a new conception of literature as a network of intertextual relations close to Foucault's concept of “fantastique de bibliothèque”. However, unlike Western European literature, which, in those years, was strongly influenced by anti-referential theories (structuralism) on the poetic level, and by Marxist and Maoist thought on the political level, Serbian literature, under the leadership of Pekić and Kiš, was oriented towards the promotion of reference and truth on the poetic level and the opposition to communism on the political level. In other words, if the contestation of classical realism was shared by Pekić and Kiš and their Western colleagues, it did not have the same meaning: for Barthes, Sollers, Ricardou, Jameson or Eagleton, it was synonymous with a fight against the bourgeoisie – the realist novel being, according to their definition, the emanation of the bourgeois mind –, whereas for Pekić and Kiš, criticizing realism as it was still practiced in Serbia in their time was tantamount to criticizing socialist realism (or, rather, its Yugoslavian counterpart). In short, if Western realism was bourgeois, Serbian realism was communist. Pekić’s and Kiš’s writings were critiques of the national literature that immediately preceded them and from which they wanted to depart, but they also criticized Western Marxist criticism, whose flaws and inconsistencies they clearly perceived. Между опубликованием «Времени чуда» Борислава Пекича в 1965 году и «Могилы Бориса Давидовича» Данило Киша в 1976-м сербская литература пережила настоящую поэтическую революцию, перейдя от социалистического реализма или того, что под этим понималось в этой части Центральной Европы, к передовым формам постмодернизма. У истоков этой революции стояла новая концепция литературы как сети интертекстуальных связей, близкой к понятию «фантастической библиотеки» Фуко. Однако в отличие от западноевропейской литературы, которая в эти годы находилась под сильным влиянием антиреферентных теорий (структурализма) в поэтическом плане и марксистской и маоистской мысли в плане политическом, сербская литература, ведомая Пекичем и Кишем, ориентировалась на референтную функцию языка и правдивость в поэтическом аспекте и на противостояние коммунизму в политическом плане. Иными словами, критика классического реализма, которую разделяли Пекич и Киш и их западные собратья, имела разный смысл. Если для Барта, Соллерса, Рикарду, Джеймсона или Иглтона она была синонимом борьбы с буржуазией – реалистический роман, по их мнению, являлся эманацией буржуазного духа – то для Пекича и Киша это означало критику соцреализма в его югославском варианте. В общем, западный реализм – буржуазный, а сербский – коммунистический. Произведения Пекича и Киша – это критика предшествовавшей им отечественной литературы, от которой они хотят отмежеваться, и вместе с тем - критика западной марксиствующей критики, в которой они видят заблуждения и непоследовательность. mer., 22 déc. 2021 19:59:26 +0100 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/3040 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/3054 Cet article entend instaurer un dialogue entre mes recherches sur la jeunesse albanaise et un ouvrage majeur sur la modernité : le livre intitulé Discordance des temps. Une histoire brève de la modernité, de Christophe Charle. Ce dialogue, ou ma propre lecture de ce livre, me permet de situer ma recherche dans le contexte européen plus large de la modernité occidentale et de revisiter le concept de génération et ses usages dans l’Albanie de l’entre-deux-guerres. J’avance l’idée que les générations sont une réalité dont les conséquences se font sentir au-delà de leur temps, et je suggère de prendre en considération la modernité locale comme une combinaison d’expériences de vie imaginaires et authentiques. Le terme de « modernité » a été remplacé par le celui d’« occidentalisation », utilisé dans sa version française, par un groupe appelé « Jeunes (néo-)albanais » qui défendait la cause d’une nouvelle génération. En examinant l’intersection entre la modernité occidentale et la modernité locale et en utilisant l’approche de la réflexivité dans l’histoire croisée telle qu’elle est employée par Werner et Zimmerman, j’essaie d’éviter d’enfermer les Néo-Albanais dans des catégories fixes liées à des définitions pratiques ou analytiques. À cet égard, les Néo-Albanais deviennent un référentiel dynamique face à des inductions pragmatiques de nature diverse qui peuvent être la modernité, l’espace post-ottoman, ou l’effet générationnel. This article aims to discuss my research on Albanian youth through the prism of a major work on modernity: Discordance des temps. Une histoire brève de la modernité [Discordance of Times: A Brief History of Modernity] by French historian Christophe Charle. This discussion, as well as my own reading of the book, places my research within the broader European context of Western modernity and revisits the concept of generation in interwar Albania. I therefore argue that generations actually have long-lasting consequences and suggest considering local modernity as a combination of both imaginary and genuine life experiences. A group called the Young (Neo-)Albanians championed the cause of the new generation and replaced the word modernity itself with the French term occidentalisation – meaning Westernization. An analysis of the interactions between Western modernity and local modernity that draws on Michael Werner and Bénédicte Zimmerman’s reflexive approach called histoire croisée (intertwined history) avoids confining the Neo-Albanians to fixed categories pertaining to practical or analytical definitions. In this respect, the Neo-Albanians become a dynamic referential in the face of pragmatic inducements of various kinds that may be modernity, post-Ottoman space, or generational effect. В этой статье мы намереваемся установить диалог между своими исследованиями об албанской молодёжи и крупным трудом о модерне, книгой французского историка Кристофа Шарля «Рассогласование времён. Краткая история современности». Этот диалог, то есть наше прочтение этой книги даёт нам возможность поместить своё исследование в более широкий европейский контекст западной современности и пересмотреть концепцию поколения и её использование в Албании в период между двумя войнами. Мы считаем, что поколения – это реальность, последствия которой ощущаются и вне их временного отрезка. Исходя из этого, мы предлагаем рассматривать локальную версию современности как комбинацию воображаемых и аутентичных жизненных опытов. Группа с самоназванием «молодые новоалбанцы», ставшая глашатаем нового поколения, взамен термина «современность» ввела в обиход понятие «озападнивания» в его французской версии. Изучая пересечения между западной и локальной версиями современности и используя рефлексивный подход в терминах «перекрёстной истории» (histoire croisée), разработанный Михаэлем Вернером и Бенедикт Циммерманн, мы стремимся не замыкать новоалбанцев в рамках предзаданных категорий, связанных с практическими или аналитическими определениями. Новоалбанцы выступают скорее динамичной реалией, познаваемой через различные прагматичные индукции, такие как модерн, постосманское пространство или поколенческий эффект. jeu., 23 déc. 2021 11:31:42 +0100 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/3054 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/3064 Le Foyer des intellectuels a joué un rôle central dans la transformation politique, sociale, culturelle et économique de la Turquie contemporaine. Fondé en 1970, ce club d’influence de droite a doté l’État turc d’une nouvelle idéologie officielle, la « synthèse turco-islamique », qui s’est imposée après le coup d’État de 1980, un moment charnière de l’histoire turque. Les intellectuels du Foyer se sont pensés comme une génération en rupture avec la Turquie des années 1960, marquée par une forte contestation sociale et politique. À l’instar des intellectuels kémalistes qui avaient accompagné la fondation de la jeune République turque dans les années 1920, les membres du Foyer ont cherché à s’insérer dans l’appareil d’État pour œuvrer à sa transformation de l’intérieur. Par le biais d’une approche générationnelle, cet article entend montrer comment le Foyer des intellectuels s’est réapproprié un certain héritage kémaliste pour parvenir à ses fins. Ce questionnement implique une relecture généalogique du conservatisme turc et une analyse de la construction d’une mémoire commune sur les enjeux politiques et culturels comme la laïcité, la religion, l’éducation et la place des intellectuels dans la société. The Intellectuals’ Hearth played a central role in the political, social, cultural, and economic transformation of contemporary Turkey. Founded in 1970, this influential right-wing club provided the Turkish state with a new official ideology, the “Turkish-Islamic synthesis”, which came to the fore after the 1980 coup d’état, a pivotal moment in Turkish history. The intellectuals of this club considered themselves a generation at odds with the Turkey of the 1960s, marked by strong social and political protest. Like the Kemalist intellectuals who had accompanied the founding of the young Turkish Republic in the 1920s, the members of the Hearth sought to get involved in the State apparatus in order to work towards its transformation from within. Therefore, a generational approach illuminates the way the Intellectuals’ Hearth reappropriated a certain Kemalist legacy to achieve its aim. Such a discussion also implies a genealogical reinterpretation of Turkish conservatism and an analysis of the construction of a collective memory on such political and cultural issues as secularism, religion, education, and the place of intellectuals in society. «Кружок интеллектуалов» сыграл важнейшую роль в политическом, социальном, культурном и экономическом преобразовании современной Турции. Этот влиятельный правый клуб, основанный в 1970 году, обеспечил турецкому государству новую официальную идеологическую доктрину: своего рода «турецко-исламский синтез». После государственного переворота 1980 года, ставшего переломным моментом в истории Турции, эта доктрина утвердилась в качестве официальной. Интеллектуалы «Кружка» определяли себя как поколение, порывающее с Турцией 60-х годов, охваченной социально-политическими протестами. Как и кемалисты, участвовавшие в создании молодой Турецкой республики в 20-е годы, члены «Кружка» постарались войти в государственные структуры, чтобы способствовать преобразованиям изнутри. Используя поколенческий подход, мы стремимся показать, каким образом «Кружок интеллектуалов» присваивал кемалистское наследие для достижения своих целей. Такая постановка вопроса требует новой интерпретации турецкого консерватизма через генеалогическую призму, а также анализа формирования коллективной памяти вокруг серии таких политических и культурных смыслов, как светскость, религия, образование и место интеллектуалов в обществе. jeu., 23 déc. 2021 11:59:50 +0100 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/3064 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/3074 La décennie 1990 marquée par l’éclatement de la Yougoslavie et les débuts de la révolution informatique a vu émerger sur les ruines du système éditorial socialiste une première génération d’éditeurs privés, dans un contexte d’effondrement de l’État commun et de mutations technologiques. Confrontés à une rupture politique majeure marquée par la fin du système communiste, la guerre et l’éclatement de l’État commun, le repli sur des cultures « nationales » réinventées, ces acteurs de l’édition réagissent avec le sentiment de former une génération. Les interactions de ces aventures circonscrites avec un milieu professionnel plus vaste, ainsi que l’examen des transmissions de pratiques au-delà des évidentes ruptures temporelles, permettent d’éclairer les recompositions culturelles des États successeurs de la Yougoslavie (où émergent par exemple les tensions entre cultures nationales et persistance d’un espace culturel yougoslave). Cet article s’appuie sur une enquête en cours qui concernera à terme l’ensemble des États successeurs de la Yougoslavie et suivra des trajectoires d’acteurs de l’édition depuis 1990, mais aussi les processus de transmission et les héritages sur la longue durée. Il s’agit d’analyser les continuités des pratiques éditoriales, en particulier des pratiques de traduction comme source de connaissance et de modernisation, espace de liberté face à la politisation du domaine culturel. The 1990s were marked by the break-up of Yugoslavia and the beginning of the digital revolution and saw the emergence of a first generation of private publishers, born on the ruins of the Socialist publishing system. In a reaction to the major political break characterized by the end of the Communist system, the war, the break-up of the Federal State, and the retreat into reinvented “national” cultures, these publishing professionals had the feeling they formed a generation.Examining the interactions between these circumscribed initiatives and the wider publishing scene, as well as the transmission of practices in spite of the obvious temporal ruptures, sheds light on the cultural recompositions that occurred within the states succeeding to the former Yugoslavia (where tensions emerged, for example, between national cultures and the persistence of a Yugoslav cultural space). Therefore, this article draws on my current research – which will eventually encompass all the successor states – into selected trajectories in publishing since 1990, but also into the processes of transmission and legacy on a larger timescale. I thus analyse the latter through the continuities in editorial practices, particularly the practices of translation as a source of knowledge and modernisation, as a space of freedom against the politicisation of the cultural sphere. В 1990-е годы, отмеченные распадом Югославии и началом цифровой революции, на развалинах социалистической издательской системы появляется первое поколение частных издателей, в контексте распада федеративного государства и технологических трансформаций. Среди политического катаклизма конца коммунистического режима, сопровождавшегося войной, распадом единой государственности и поворотом к заново изобретённым «национальным» культурам, эти издатели испытывают чувство поколенческой общности.Вписывая эту поколенческую авантюру в контекст более широкой профессиональной среды, обращая внимание на воспроизведение практических навыков поверх очевидных исторических разрывов (между социалистической Югославией и пост-югославским периодом), мы подходим к пониманию культурных трансформаций в странах, образовавшихся после распада Югославии, где, например, возникают противоречия между национальными культурами и сохраняющимся югославским культурным пространством. Данная статья опирается на ещё не завершённое исследование, предметом которого является анализ траекторий издателей с 1990 года во всех пост-югославских государствах, а также долгосрочные процессы культурной трансмиссии и наследия. Цель состоит в изучении преемственности издательских практик, в частности, практик перевода как источника познания и модернизации, как пространства свободы от вездесущей политизации культурной сферы. jeu., 23 déc. 2021 12:42:45 +0100 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/3074 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/3100 L’Insurrection d’Avril 1876, en Bulgarie, fut l’œuvre d’une génération de militants nés autour de 1850. Après 1878, on assista à une compétition entre mémorialistes (Zahari Stoyanov, Stoïan Zaïmov) et hommes de lettres (Ivan Vazov). Tous exaltaient l’aspect sacrificiel d’une insurrection échouée, censée avoir mené à la libération du pays. Vingt ans plus tard, une génération de militants nés vers 1870 lança le mouvement révolutionnaire en Macédoine, dans des conditions historiques qui avaient largement évolué. L’Insurrection d’Ilinden (1903) fut déclenchée, dont les résultats objectifs furent désastreux. La compétition mémorielle entre Bulgares et Macédoniens montre à quel point les analyses historiques sont faussées par les approches littéraires. The April Uprising (1876) in Bulgaria was instigated by a generation of activists born around 1850. After 1878, a competition arose between memorialists (Zahari Stoyanov, Stoyan Zaimov) and writers (Ivan Vazov). All of them however converged on a sacrificial vision of the uprising, supposed to have led to the liberation of Bulgaria.Twenty years later, a generation of activists born around 1870 launched the revolutionary movement in Macedonia. Although the historical conditions were quite different, they retained the conception of national sacrifice as being necessary from Bulgarian models. The Ilinden Uprising (1903) was heroic but had catastrophic consequences. To this day, the memorial competition between Bulgarians and Macedonians shows how strongly literary approaches still bias historical analyses.. Апрельское восстание 1876 года в Болгарии было осуществлено поколением активистов, родившихся в конце 1840-х-начале 1850-х годов. После 1878 года развязалась битва за символическое первенство между мемуаристами (Захарий Стоянов, Стоян Заимов) и писателями (Иван Вазов). Но все они превозносили великую жертву, принесённую потерпевшими поражение повстанцами, которые, как считалось, подарили стране свободу.Через двадцать лет, в совершенно иных исторических условиях, поколение активистов, родившихся в конце 1860-х – 1870-х, положило начало революционному движению в Македонии. Произошло Илинденское восстание (1903), объективные последствия которого были катастрофическими.Битва памяти об этих восстаниях между болгарами и македонцами демонстрирует, насколько исторический анализ может быть искажён литературным подходом. ven., 24 déc. 2021 11:11:00 +0100 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/3100 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/3108 Les îles de la mer Égée méridionale et leur centre administratif, Rhodes, furent parmi les régions de l’Empire ottoman les plus affectées par l’émigration d’outre-mer au début du XXe siècle. La plupart des émigrants étaient juifs et Grecs-orthodoxes, et ils partirent aux États-Unis, en Amérique du Sud, ainsi qu’en Afrique, s’installant avec de nouvelles familles, de nouvelles activités économiques et de nouveaux réseaux associatifs. En 1912, Rhodes vécut un tournant politique important à travers l’occupation italienne des îles habituellement appelées « Dodécanèse ». Si cela produisit plusieurs changements au niveau des institutions et des modes de sociabilité locaux, l’émigration continua jusqu’à la fin des années 1930. Cet article interroge l’émergence et la transformation d’un récit d’émigration de Rhodes dans lequel la mémoire et les marqueurs générationnels sont entrelacés. En mettant au jour des témoignages produits dans le cadre de projets d’histoire orale dans les années 1970, ainsi que d’autres textes mémoriels de migrants, cet article opère une mise en perspective à travers des sources d’archives datant de l’époque de cette émigration. Il se concentre sur la découverte de l’expérience des ancêtres faite par les descendants et sur la transmission mémorielle qui en résulta. L’auteur propose ainsi d’interpréter la démarcation générationnelle comme facteur essentiel pour la construction d’un récit collectif qui aboutit à une mémoire divergente entre Rhodes et l’Amérique, dans lequel l’identification ethno-nationale prit de plus en plus de place. Ainsi, deux narrations mémorielles séparèrent l’expérience de la mobilité des Grecs et de juifs de Rhodes, une expérience qui, en réalité, commença souvent dans un contexte de proximité et d’affinité. In the early twentieth century, the southern Aegean islands and their administrative center, Rhodes, were among the regions with the highest overseas emigration rate in the Ottoman Empire. Mostly Jews and Orthodox subjects left for the United States, South America, or Africa, where they settled down, raised their families, did business, and created associations. In 1912, Rhodes experienced a political shift through the Italian occupation of the islands, known as “Dodecanese campaign”. Whereas it brought about several changes in local institutions and sociability, emigration continued well into the 1930s. This article discusses the emergence and transformation of a narrative about emigration from Rhodes, where memories and generational markers are intertwined. Based on accounts collected in the 1970s as part of oral history projects, as well as on the memoirs of migrants and their descendants, it contextualizes this narrative through archival sources from the period of the departures. The paper focuses on the descendant’s discovery of their (grand)parents’ experience, as well as on the transmission of memories from the latter to the former. It also argues that generational demarcation was crucial in the construction of a collective narrative that led to diverging memories between Rhodes and America, in which ethno-confessional identification increasingly prevailed. Thus, two distinct narratives came to divide the mobility experiences of Greeks and Jews; experiences which, in fact, often started in a context of proximity and affinity. Апрельское восстание 1876 года в Болгарии было В начале ХХ века острова южной части Эгейского моря и их административный центр на Родосе были областью Османской империи, откуда заморская эмиграция была наиболее интенсивной. Большинство этих эмигрантов были евреями или православными греками: они уезжали в США, Южную Америку, а также Африку; поселившись там, они заводили новые семьи, открывали новое дело, создавали новые сети ассоциаций. В 1912 году Родос пережил серьёзное политическое потрясение вследствие итальянской оккупации островов, известной как «Додеканская кампания». Хотя этот поворот и вызвал ряд изменений в местных институтах и в укладе общественной жизни, эмиграция продолжалась вплоть до конца 30-х годов. В статье рассматривается вопрос о зарождении и трансформации нарративов об эмиграции с Родоса, в которых тесно переплетаются память и поколенческий фактор. Анализируя позднейшие свидетельства очевидцев, записанные в рамках серии проектов по фиксации устной истории в 70-е годы, а также эмигрантскую мемуаристику, автор сопоставляет эти документы с источниками, восходящими непосредственно к эпохе той эмиграционной волны. Основное внимание уделяется тому, каким образом поколения детей и внуков открывают опыт отцов и дедов и как эти открытия влияют на процесс передачи памяти. Автор предлагает рассматривать разграничение поколений как решающий фактор в конструировании коллективного нарратива, приводящий к расхождению памятей вследствие перемещения между Родосом и Америкой: в результате в этом нарративе всё больше места занимает этно-национальная идентификация. Таким образом, опыты мобильности родосских греков и евреев распадаются на два разных повествования, тогда как начинались они в контексте близости и общности судеб. ven., 24 déc. 2021 12:25:27 +0100 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/3108 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/3121 L’article traite du débat sur ce que l’on appelle la « troisième génération » dans le contexte plus large du débat sur l’histoire politique bulgare au XXe siècle. L’expression « troisième génération » apparaît dans les années 1930 comme une auto-désignation parmi la jeunesse nationaliste radicale, influencée par les mouvements et les régimes autoritaires et fascistes de l’époque. Ces jeunes gens se considéraient eux-mêmes comme la « troisième génération » active depuis la création de l’État bulgare moderne en 1878, ayant pour vocation de réaliser la complète unification et régénération de la nation, ainsi que le progrès. De nos jours, cette même génération peut être également considérée comme la dernière avant l’instauration du régime communiste en 1944, ce qui fait qu’elle est considérée avec sympathie, voire idéalisée. Cette approche induit des distorsions dans l’interprétation des conceptions politiques et des actes des jeunes gens qui se désignaient comme la « troisième génération ». L’article propose une nouvelle perspective sur les mécanismes de réinterprétation et de réécriture de l’histoire de l’époque pré-communiste. The article examines the debates on the “third generation” in the larger framework of the debates on Bulgaria’s twentieth-century political history. The term “third generation” appeared as a self-designation in the 1930s among part of the radical nationalist youth who was influenced by contemporary authoritarian, fascist movements and regimes in Europe. These young people considered themselves the third active generation after the creation of the new Bulgarian state in 1878. They claimed that their generation was meant to restore the unity of the whole nation and achieve national regeneration and advancement. From a present-day perspective, the same generation could also be regarded as the last active generation before the instauration of the communist regime in 1944, which means it is now often regarded with compassion, and is even somewhat idealized. Such an approach results in a distorted understanding of the political views and activities of the young people of the self-proclaimed “third generation”. The article thus provides a new perspective on the mechanisms at stake in the rethinking and rewriting of the history of the pre-communist period. В статье рассматриваются дебаты на тему «третьего поколения» в более широком контексте политической истории Болгарии хх века. Выражение «третье поколение» появилось в 30-е годы как самоопределение радикальной националистической молодёжи, находившейся под влиянием авторитарных и фашистских движений и режимов той эпохи. Эти молодые люди, считавшие себя третьим поколением, активизировались в 1878 году после основания национального болгарского государства, видя своё призвание в полном объединении и возрождении нации, а также в открытии путей к прогрессу. Из сегодняшней перспективы это поколение де факто оказалось последним до установления коммунистического режима в 1944 году, что даёт повод относиться к нему с симпатией и даже идеализировать его. Такой подход приводит к искажённой интерпретации политических взглядов и действий молодёжи «третьего поколения». В статье предлагается новый взгляд на механизмы такой реинтерпретации и переписывания истории докоммунистического периода. ven., 24 déc. 2021 12:42:08 +0100 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/3121 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/3132 La succession des générations politiques dans le contexte turc est d’une évidence trompeuse. La « génération 78 », la génération politique qui fait suite à celle des « soixante-huitards », est une étiquette associée à la gauche révolutionnaire qui n’est pas unanimement revendiquée parmi les militants politisés dans les années 1970. Cet article retrace les trajectoires « post-répression » des femmes, turques et kurdes, issues de la gauche radicale dans les décennies suivant le putsch de 1980 et met en évidence trois trajectoires récurrentes. Ensuite, il propose une nouvelle catégorie conceptuelle, celle de la génération du coup d’État de 1980. Dans cette optique, le coup d’État est perçu comme un moment de rupture (et notamment d’ouverture vers l’avenir) et on peut ainsi à la fois dépasser le vocabulaire associé à la gauche et y inclure un ensemble de personnes d’âges et d’orientations politiques variés. In Turkey, the chronology of political generations is deceptively self-evident. The 1978 generation – i.e. the political successors to the sixty-eithers – is a label strongly linked to the revolutionary left. However, in the 1970s, it was not unanimously acclaimed among politically active leftists. This article looks into the “post-repression” political trajectories of Turkish and Kurdish women with a radical-left background prior to the 1980 military coup and reveals three typical pathways. It then offers a new conceptual category, the generation of the 1980 coup, which takes the military coup as a rupture (and as an opening towards the future). In that perspective, such a category avoids a terminology that would be too closely associated with the left and includes a wider range of people in terms of class-age and political orientation. Смена политических поколений в турецком контексте - это ложная очевидность. Политическое «поколение 78», следующее за «поколением 68-го», часто используется для идентификации революционно настроенных левых, однако сами политические активисты 1970-х отнюдь не единодушно к нему себя причисляют. В статье прослеживаются траектории турецких и курдских женщин из среды радикальных левых в десятилетия после военного переворота 1980 года и их судьбы после перенесённых репрессий. Выявляются и анализируются три типичные траектории. Далее предлагается новая концептуальная категория: «поколение государственного переворота 1980 года». В её рамках государственный переворот оценивается как момент разрыва (и открытия потенциала будущего). Таким образом, становится возможным одновременно выйти за рамки понятий, обычно ассоциируемых с левыми, и включить в них общность акторов разных возрастов и политических ориентаций. ven., 24 déc. 2021 13:07:48 +0100 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/3132 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/3141 ven., 24 déc. 2021 13:12:38 +0100 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/3141 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/3143 ven., 24 déc. 2021 13:17:31 +0100 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/3143 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/3145 ven., 24 déc. 2021 13:23:54 +0100 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/3145 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/3146 ven., 24 déc. 2021 13:26:39 +0100 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/3146 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/3147 ven., 24 déc. 2021 13:28:27 +0100 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/3147 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/3149 ven., 24 déc. 2021 13:30:17 +0100 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/3149 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/3230 mar., 11 janv. 2022 23:20:03 +0100 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/3230