https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/2302 Entrées d’index fr 0 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/5235 Cet article propose une analyse préliminaire de nouvelles pratiques émergentes dans la traduction poétique dans la Russie contemporaine, qui portent une signification politique en déstabilisant l’ordre symbolique maintenu par le Kremlin. La première de ces pratiques est l’activisme par la traduction, étudié ici à travers les traductions russes de poésies bélarussiennes et ukrainiennes contemporaines, notamment d’œuvres portant sur la répression au Bélarus, l’agression de la Russie contre l’Ukraine et les crimes de guerre commis par l’armée russe. La seconde pratique suit ce que la théoricienne culturelle polono-britannique Kasia Szymańska appelle les traductions multiples : des traductions sérielles dans lesquelles ni l’original ni sa traduction ne sont définitifs, et où chaque texte déclenche de nouvelles variations (potentiellement infinies). J’examine un exemple russe dans le projet Mandelstam/Celan d’Igor Boulatovski : il y crée ses propres variations à partir des poèmes de Mandelstam et des traductions allemandes de Paul Celan, combinant originaux, traductions et nouveaux poèmes en des œuvres complexes et hybrides. Ces deux pratiques reposent sur un ensemble de prémisses communes : le rejet des significations « intemporelles » en traduction poétique ; la conception de la traduction comme un acte situé, communicatif, accompli devant un public politiquement engagé et l’idée que la rencontre de l’Autre dans la traduction est un processus continu et dynamique. This article offers a preliminary analysis of emerging practices in poetic translation in contemporary Russia that, I argue, carry political significance by destabilizing the symbolic order maintained by the Kremlin. The first practice is translation activism, examined here through Russian translations of contemporary Belarusian and Ukrainian poetry, including works addressing repression in Belarus, Russia’s aggression against Ukraine, and war crimes committed by the Russian army. The second practice follows what Polish-British cultural theorist Kasia Szymańska calls translation multiples: serial translation in which neither the original nor its translation is final, and each text triggers further (potentially infinite) variation. I discuss a Russian example in Igor Bulatovski’s project Mandelstam/Celan in which he creates his own variations on Mandelstam’s poems and Paul Celan’s German translations, assembling originals, translations, and new poems into complex, hybrid works. Both practices, I suggest, arise from a set of shared premises: the rejection of ‘timeless’ meanings in poetic translation; the understanding of translation as a situated, communicative act performed before a politically engaged audience; and the view that encountering the Other in translation is an ongoing, dynamic process. Эта статья содержит эскизный, предварительный анализ новых практик поэтического перевода, которые сегодня развиваются в России и имеют, как я полагаю, политическое значение, подрывая символический порядок, установленный кремлевским режимом. Первая из этих практик – переводческий активизм; в основном я анализирую его на материале русских переводов из современной беларусской и украинской поэзии, в том числе и стихотворений, так или иначе говорящих о репрессиях в Беларуси, российской агрессии против Украины и военных преступлениях российской армии. Второй тип практик я предлагаю назвать с помощью термина, введенного польской-британским теоретиком культуры Касей Шиманской – translation multiples: это серийный перевод, при котором ни оригинал, ни его передача на другом языке не являются окончательными текстами, а запускают процесс (потенциально бесконечных) вариаций. Русскую версию translation multiples я анализирую на материале проекта петербургского поэта Игоря Булатовского «Мандельштам/Целан»: Булатовский пишет собственные вариации, обыгрывая мотивы стихотворений Мандельштама и их переводов на немецкий язык Паулем Целаном, и объединяет стихотворения Мандельштама, переводы Целана и свои собственные стихотворения в новые произведения-ассамбляжи. Как я предполагаю, обе эти практики имеют общие причины: отказ от представления об универсальном, «вечном» значении поэтического перевода, понимание поэтического перевода как коммуникативного действия, производимого «здесь и сейчас» в присутствии третьей стороны (политически ангажированной аудитории) и представление о том, что понимание Другого в работе переводчика является динамическим действием, а не однократно достигаемым результатом. mar., 23 juin 2026 06:58:10 +0200 ven., 17 juil. 2026 16:02:18 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/5235 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/2297 Pendant les années qui précédèrent et suivirent la révolution de 1917, il n’y eut pas en Finlande de traductions finnoises de poésie contemporaine. C’est pourquoi ce que l’on appelle la poésie bolchevique est absent des bibliographies de traductions finnoises de la littérature russe entre la fin des années 1910 et le début des années 1920. Ce n’est qu’à partir de 1929 que seront publiées les premières traductions du poème Les Douze d’Alexandre Blok et des poèmes de Serge Essénine et Vladimir Maïakovski. Cependant, dans la même Finlande, on traduisait la poésie bolchevique en suédois. L’article analyse les raisons qui expliquent l’absence de traductions finnoises et l’émergence inattendue de traductions suédoises à Helsinki. The article examines the reception of Russian modernist poetry in Finland and its translations with a concentration on the immediate post-revolutionary publications. Both Finnish and Swedish translations and reception are discussed. General opinion as well as earlier research maintains that Russian modernist literature was practically unknown in Finland during the first decades of the twentieth century, owing to the anti-Russian and anti-Soviet political atmosphere. However, there were several minority figures, such as Antti Tiittanen, Rafael Lindqvist, Henry Parland and Elmer Diktonius, who were involved in translating and discussing Russian literature in the press. В статье обсуждается восприятие русской модернистской поэзии в Финляндии, ее переводы после революций 1917 года. Внимание уделяется и финским, и шведским переводам, сделанным в Финляндии. До сих пор широко распространено представление о том, что в начале ХХ века переводов произведений русского модернизма практически не было, а общественно-политические настроения в Финляндии этого периода препятствовали полноценным литературным контактам между представителями двух культур. Однако, как мы пытаемся показывать, это справедливо лишь для отдельных изданий. Если мы обратимся к периодике, то общая картина более многообразная, чем представлялось ранее. К тому же, отмечаются транснациональные посредники между литературами – такие, как Антти Тииттанен, Рафаэль Линдквист, Генри Парланд и Эльмер Диктониус. sam., 14 nov. 2020 20:36:56 +0100 mar., 03 juin 2025 10:59:27 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/2297 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/2444 Nous nous intéressons ici à la réception des œuvres de Victor Hugo dans la jeune Russie soviétique. Les œuvres de Hugo étaient déjà publiées avant la Révolution, elles continuèrent à l’être après 1917, avec un accent sur la thématique révolutionnaire. Nous faisons la part des changements dans la réception de l’auteur et des nombreux éléments de continuité en comparant le statut de l’auteur avant et après 1917 ainsi que les pratiques de traduction et d’adaptation. L’analyse du discours critique nous amène à nuancer l’idée que la culture soviétique a pu s’approprier Hugo en raison de sa « compatibilité » idéologique et à mettre en avant les motifs esthétiques de cette appropriation. This article will focus on the reception of Victor Hugo’s works in young Soviet Russia. His works were published before 1917 as well as after, though in the latter period we notice a focus on the revolutionary themes. We will compare the status of Hugo in pre-Soviet Russia and in young Soviet culture, as well as analyze the way his works were translated and adapted. This will allow us, on the one hand to show how the Revolution did bring changes in the reception of Hugo in Russia but also, on the other hand, enable us to underline the legacy of pre-revolutionary culture in young Soviet Russia. Victor Hugo is usually said to have been ideologically compatible enough with Soviet culture; analyzing commentaries of his works, we will also show that his writings met specific aesthetic needs. Статья посвящена воприятию произведений Виктора Гюго в молодой Советской России. Его произведения уже издавались при царской власти. Издание продолжается при советской власти с упором на революционную тематику. Сравнив статус автора до и после Революции, а также переводы и адаптации, мы покажем что, несмотря на некоторые изменения в рецепции автора, можно говорить о преемственности традиции перевода и издания. Проанализировав комментарии произведений, мы покажем, что Гюго принят советской культурой не только – и, может быть, не столько – по идеологическим причинам, но и по эстетическим. sam., 14 nov. 2020 22:09:50 +0100 sam., 12 août 2023 19:34:53 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/2444