https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/2190 Numéros fr dim., 04 oct. 2020 19:56:33 +0200 lun., 13 févr. 2023 15:10:38 +0100 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/2190 0 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/2193 dim., 04 oct. 2020 20:17:14 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/2193 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/2195 En 1817, l’image de la Russie en France est tributaire d’un contexte historique marqué par le déclin de la puissance française, le traumatisme de l’invasion de 1815, l’instabilité du régime politique et la présence massive d’armées d’occupation étrangères (dont la Russie) en France. Malgré la persistance tenace du mythe du « péril russe » relayé par des publicistes aussi bien bonapartistes et royalistes, on constate l’émergence d’images plus nuancées (le cosaque « bon sauvage », des militaires russes qui se civilisent au contact des Français, etc.), alors même que la France essaie de s’adapter au nouvel ordre postnapoléonien dont la Russie est l’un des piliers. La Russie est alors un pays à la mode, comme en témoignent la vie culturelle parisienne (opéras, vaudevilles, etc.) et le divertissement urbain. Le facteur religieux joue également un rôle important. En effet, l’opinion conservatrice et catholique joue un rôle non négligeable dans l’amélioration de l’image de la Russie. Autre source essentielle, mais peu étudiée, les commentaires prophétiques qui fleurissent dans le contexte postrévolutionnaire, où la Russie est vue dans une perspective eschatologique comme une puissance destinée à contribuer au relèvement de la France, à la restauration de la vraie foi et à la croisade contre le Turc destinée à réunir Orient et Occident. understood within a context characterized by the decline of French power in Europe, the trauma of the 1815 invasion, the instability of the political regime and the presence of foreign troops (including Russian ones) on French soil. Despite the persistence of the myth of the “Russian peril” propagated by both Bonapartist and royalist writers, a more nuanced view tends to emerge as well (the Cossack as a good savage, Russians being gradually civilized through the contact with the French, etc.), while France tries to find its place in a post-Napoleonic world where Russia is increasingly viewed as one of the main pillars of the new European order. The overview of the French cultural scene and popular entertainment indicates that there is indeed a widespread fashion for all things Russian. Religion, both orthodox and unorthodox, is another important factor that shapes the image of Russia in France in 1817. While the conservative and Catholic press tends to portray Russia in a positive key as a pious country promised to a great future, the numerous prophecies, both popular and highbrow, tend to consider Russia’s providential role within an eschatological scenario of salvation, and regeneration of France, the expected restoration of the true faith, and as a future leader of an anti-Ottoman crusade destined to finally reunite East and West. В данной статье рассматриваются коллективные представления о России и русских во Франции 1817-го года в контексте упадка французского влияния в Европе, памяти о вторжении иностранных войск в 1815 году, присутствия оккупационных (в том числе русских) войск на территории Франции. Наряду с мифом о «русской угрозе» распространяемого одинаково бонапартистами и роялистами, для 1817-го года характерен набор достаточно умеренных представлений о русских (казак- благородный дикарь, благотворное влияние французской цивилизации на русских, и т.д.), в контексте поисков путей включения Франции в новый европейский постнаполеоновский порядок. Опера, театр и народные развлечения свидетельствуют о повышенном интересе к России и русским. Восприятие России также во многом определяется религиозными представлениями. В то время как консервативная и католическая пресса рисует относительно позитивный образ России как страны предназначенной к великому будущему, различного рода пророчества и предсказания распространяемые как среди народа, так и среди элит, рисуют эсхатологический образ страны предназначенной спасти Францию от скверны, восстановить истинную веру, возглавить крестовый поход против турок, способствуя тем самым воссоединению востока и запада. dim., 04 oct. 2020 20:42:09 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/2195 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/2232 Le bimensuel Vestnik Evropy (Le Messager de l'Europe), fondé en 1802 par Nikolaï Karamzine, qui publiait de la prose et de la poésie, des articles d'histoire ou de théorie de la littérature, de sciences, d'histoire, en partie traduits de sources étrangères, a la réputation d'être devenu « pédant » et « conservateur » sous la direction de Mikhaïl Katchénovski (1805-1830). Si en 1817, la revue se situe encore dans la tradition du néo-classicisme russe du XVIIIe siècle (avec des récits édifiants, des fables, des traductions des classiques de l'Antiquité grecque et romaine, des articles d'art poétique repris de Marmontel et de Batteux, des anecdotes, etc.), elle vénère Joukovski, critique les tragédies d’Ozerov et de Soumarokov, s'ouvre à la littérature hébraïque, signale les nouveautés de Mme de Genlis, publie Mme de Staël, un extrait du Catéchisme universel du marquis de Saint-Lambert, dénonce le « galimatias » de la philosophie allemande (Kant, Schelling). Dans le domaine historique, elle publie le journal de la campagne de 1812 d’Ivan Lajetchnikov, s'intéresse aux rapports entre l'État et l'Église catholique dans les différents pays européens, souhaite l'abolition de la traite des Noirs, célèbre la mort de Tadeusz Kościuszko, héros national polonais, apprécie l'état de la France de Louis xviii. Revue de professeurs moscovites et d'amateurs, le Vestnik Evropy occupe une place médiane entre les « anciens » et les « modernes », entre le cosmopolitisme des Lumières et la revendication identitaire pré-slavophile. The bi-weekly The Messenger of Europe (Vestnik Evropy) founded in 1802 by Karamzin, who published works in verse or prose, articles in literary history or literary theory, scientific articles, history articles, partly translated from foreign sources, has the reputation of becoming «pedantic» and conservative under the direction of Mikhail Kachenovski (1805-1830). Although in 1817 the journal is still in the tradition of Russian neo-classicism of the eighteenth century (with edifying tales, translations of the classics of Greek and Roman antiquity, articles of poetic taken from Marmontel and Batteux, anecdotes), he venerates however Zhukovski, criticizes the tragedies of Ozerov and Sumarokov, opens to Hebrew literature, point out the new novels of Mme de Genlis, publish Mme de Staël, an extract of the Universal catechism of the marquis de Saint-Lambert, denounces the rigmarole of German philosophy (Kant, Schelling). In the historical field he publishes the Campaign Notes (1812) of Ivan Lazhechnikov, he is interested in relations between the State and the Catholic Church in the different European countries, wants the abolition of the black slave trade, celebrates the death of Polish national hero Tadeusz Kościuszko, appreciates the situation of France under Louis XVIII. Journal of Muscovite teachers and amateurs, Vestnik Evropy occupies a middle place between the «Ancients» and the «Moderns», between the cosmopolitism and the pre-Slavophile identity claim. Считается, что выходивший раз в два месяца журнал «Вестник Европы», основанный в 1802 г. Н. Карамзиным, где публиковались стихотворения и проза, статьи по истории или теории литературы, по науке, истории, частью переведенные с иностранных источников, стал очагом «педантизма» и консерватизма при редакции Михаила Каченовского (1805-1830). Хотя в 1817 г. журнал еще следует традиции русского неоклассицизма XVIII века (с нравоучительными рассказами, баснями, переводами классиков греческой и римской античности, статьями по поэтике, взятыми у Мармонтеля и Баттё, историями из жизни и т. п.), он почитает Жуковского, критикует трагедии Озерова и Сумарокова, открывается еврейской литературе, сообщает о новых произведениях графини де Жанлис, публикует мадам де Сталь, отрывок из «Всемирного катехизиса» вольнодумца маркиза де Сен-Ламбера, обличает «книги мозголомного Канта или Шеллинга». В исторической области журнал публикует походные записки 1812 г. И. Лажечникова, интересуется взаимоотношениями государства и католической Церкви в разных европейских странах, выступает за отмену торговли неграми, отмечает смерть польского национального героя Тадеуша Костюшко, ценит состояние Франции при Людовике XVIII. Как журнал московских профессоров и любителей, «Вестник Европы» занимает среднее место между «архаиками» и «новаторами», между космополитизмом Просвещения и протославянофильскими притязаниями на особую идентичность. mar., 06 oct. 2020 21:46:08 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/2232 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/2198 La Chaumière hongroise est un ballet de Didelot créé à Londres en 1813, puis repris à Saint-Pétersbourg en 1817. L’article examine le sujet, qui retrace un épisode célèbre de la révolte de Rákóczi contre les Habsbourg, le contexte de la création du ballet, les idées qu’il véhicule, sa réception par le public. L’auteur tend à démontrer que cette œuvre, qui révèle une prise de conscience nationale et explicite le lien entre le destin des individus et le destin de la nation, manifeste un changement du paradigme du ballet, à la frontière entre deux époques. The Hungarian Cottage is a ballet Didelot staged in London in 1813, and then recreated in St. Petersburg in 1817. The article examines the subject, which traces a famous episode of the Rákóczi’s Revolt against the Habsburg, the context of the ballet premiere, the ideas it conveys, its reception by the public. The author tends to demonstrate that this work, which reveals a national awareness and shows the link between the fate of individuals and the fate of the nation, on the border between two eras, reveals a paradigm shift of ballet. Балет Дидло «Венгерская хижина» впервые был поставлен в Лондоне в 1813 г. и возобновлен в Петербурге в 1817 г. Статья рассматривает сюжет, в основе которого положены знаменитые исторические события (восстание графа Ракоци против владычества Габсбургов), контекст премьеры балета и его восприятие публикой. Автор статьи старается доказать, что это произведение, в котором выражается национальное самосознание и раскрывается связь между индивидуальными судьбами и судьбой народа в целом, выявляет происходившую на грани двух эпох смену балетной парадигмы. dim., 04 oct. 2020 20:52:40 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/2198 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/2201 L’article propose une étude du statut de la langue et de la poésie telle qu’elle apparaît dans les Essais en vers et en prose de Batiouchkov, tout en l’insérant dans une réflexion plus large sur le devenir de la poésie lyrique russe. C’est notamment l’évocation de la langue italienne du Tasse ou de Pétrarque, qui permet à Batiouchkov d’élaborer une définition de la langue poétique russe, à la fois classique et sensuelle. L’analyse du court poème « Éveil » permet de voir comment le poète met en œuvre cette langue du cœur nouvelle, qui embrasse les temps et les cultures. This paper presents an analysis of the conception of language and poetry in the Essays in poetry and in prose of Batyushkov, in the context of the history of Russian lyric poetry. Batyushkov refers to Italian poetic language of Torquato Tasso or Petrarca to propose a new definition of Russian poetic language, between classicism and sensuality. The paper concludes with an analysis of the poem “Awakening” in order to demonstrate how the poet implements this language of the heart, which embraces times and cultures. В статье предлагается анализ концепции языка и поэзии в «Опытах в стихах и прозе» К. Батюшкова, встроенный в более широкий контекст развития русской лирической поэзии Опираясь на отсылки к итальянскому языку в поэзии Тассо и Петрарки, К. Батюшков разрабатывает определение русского поэтического языка, на стыке между классицизмом и чувственностью. На основе анализа короткого стихотворения «Пробуждение» рассматривается, каким образом поэт созидает этот новый язык сердца, охватывающий разные времена и культуры. dim., 04 oct. 2020 21:18:45 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/2201 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/2202 En 1817, le poète sous-estimé Fiodor Glinka termine la publication de ses Lettres à un ami, une suite à son œuvre la plus importante, Lettres d'un officier russe. C'est le moment où la vague révolutionnaire monte en Europe et en Amérique du Sud et se propage jusqu'en Russie. En même temps, l'Empire russe se lance dans la conquête du Caucase, tandis que le mysticisme maçonnique et théosophe gagne du terrain. Organisateur, éditeur, traducteur, pédagogue, écrivain, Fiodor Glinka s'avère être une figure de première importance dans tous ces domaines. Une brève discussion de son « récit populaire » Lucas et Marie (1818) permet de poser la question de la place des Juifs dans la société et la littérature russes de cette époque.. An underestimated poet Fedor Glinka is presented in the ambience of the year 1817, as he achieves the publishing Letters to a Friend, a sequel to his main work, Letters of a Russian Officer. A revolutionary wave swells in Europe, in the South America, and arrives in Russia, where at the same time begins the conquest of Caucasus and the masonic and theosophical mysticism is gaining ground. Glinka plays a pivotal role in several fields, translating, editing, writing and organizing the cultural and military life of this epoch. While discussing Glinka's «folk tale» Lucas and Maria (1818), the paper approaches briefly the issue of Jews in Russian society and literature around 1817. В 1817 году недооцененный поэт Федор Глинка завершает публикацию «Писем к другу», продолжающих его главное произведение, «Письма русского офицера». В этот момент в Европе и Южной Америке поднимается революционная волна, которая доходит и до России. Вместе с тем Российская империя начинает завоевание Кавказа. а масонский и теософский мистицизм обретает все больше последователей. Во всех этих сферах =Федор Глинка оказывается фигурой первого плана, как организатор, издатель, переводчик, педагог и писатель. Обсуждение его «народной повести» «Лука да Марья» (1818) позволяет осветить вопрос о месте евреев в русском обществе и литературе того времени dim., 04 oct. 2020 21:32:42 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/2202 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/2203 Ce court récit sur la vie et l’œuvre du peintre de marines Ivan Konstantinovitch Aïvazovski, ponctué par l’étude de plusieurs œuvres, a pour but de mettre en avant le rôle de ce peintre dans le développement du genre du paysage au XIXe siècle. Celui qui a doté l’art russe de la peinture de bataille navale et de marine est également l’un des meilleurs ambassadeurs de la culture russe de son temps. Sa longévité artistique (plus de soixante ans) permet de constater l’évolution et le cheminement du paysage académique russe. Dérivée des modèles européens du début du XIXe siècle, sa peinture évolue vers des thématiques et une manière « russes » à la fin du siècle. Porté sur les vagues successives des mouvements artistiques qui ont bercé un XIXe siècle à la recherche de son art national, particulièrement touché par le romantisme et le réalisme, Aïvazovski a joué un rôle capital qui permet de revoir la place de la peinture de paysage au sein de l’Académie russe. Il s’agit également pour nous de mettre en avant un Aïvazovski moins connu : le paysagiste, car aujourd’hui nous ne connaissons qu’une partie de son héritage de six mille toiles, dispersées dans des musées et collections privées du monde entier. Ce qui nous autorise à penser que son œuvre dévoilera encore des aspects inexplorés qui enrichiront nos connaissances sur l’art et la culture du XIXe siècle. This short account of the life and work of the great marine painter Ivan Konstantinovich Aivazovsky aims to highlight his role in the development of the genre of landscape painting in nineteenth century Russian art. He who endowed Russian art with seascapes and naval battle painting also became one of the best ambassadors of Russian culture of his time. Aivazovsky’s artistic longevity of more than sixty years makes it possible to observe the evolution and progression of Russian academic landscape painting in through his works. Originally derived entirely from European models at the beginning of the 19th century, it evolved towards a specifically Russian painting style by the end of the century. Focused on the successive waves of artistic movements that affected the nineteenth century in search of a Russian national art and particularly touched by romanticism and realism, he was able to play a key role in revisiting the place of landscape painting in the Russian Academy. Nevertheless, I also wanted to highlight a lesser-known Aivazovsky, not just the great marine painter but Aivazovsky the landscape painter, because even today we know only part of his heritage of six thousand paintings, scattered in museums and private collections throughout the world. This suggests that his work will still reveal unexplored aspects that will enrich our knowledge of art and culture of the nineteenth century. Этот короткий рассказ о жизни и творчестве великого мариниста Ивана Константиновича Айвазовского, с рассмотром нескольких его произведений, призван подчеркнуть его роль в развитии пейзажного жанра в русском искусстве XIX-го века. Айвазовский, принесший в русское искусство живописание морской стихии и боев, также стал одним из выдающихся послов русской культуры своего времени. Его творческое долголетие, более шестидесяти лет, позволяет проследить на примере его произведений пути развития русского академического пейзажа. Отталкиваясь от европейских образцов начала XIX века, творческая эволюция художника движется в сторону «русских» тем и манеры. Интенсивные поиски своего национального искусства, особая роль романтизма и реализма в сменяющих друг друга художественных течениях XIX-го века составляли тот поток, в котором развивался Айвазовский, благодаря чему он сыграл ключевую роль в пересмотре значения и важности пейзажной живописи в рамках Русской академии. В статье также уделяется особое внимание менее известному Айвазовскому-пейзажисту (вне морского жанра). До сих пор нам известна лишь небольшая часть из его шести тысяч картин, разбросанных по музеям и частным коллекциям всего мира. Поэтому можно предположить, что его художественное наследие еще таит в себе неисследованные грани, которые обогатят наши знания об искусстве и культуре XIX-го века. dim., 04 oct. 2020 22:13:34 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/2203 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/2205 À la fin des années 1810, en Bohême, des manuscrits médiévaux contenant de magnifiques poèmes en vieux-tchèque sont « découverts » dans la société patriotique tchèque. Le Manuscrit de Dvůr Králové, trouvé en septembre 1817 par l’éveilleur national Václav Hanka, en constitue d’emblée la pièce maîtresse. Fruits d’une mystification aux multiples mobiles, inscrite dans un contexte qui dépasse les Pays tchèques, ces précieux documents, presque unanimement tenus pour incontestables, ne tardent pas à s’installer à demeure dans le patrimoine littéraire, historique et symbolique de la nation tchèque, alors en pleine « renaissance ». Il faut près de trois quarts de siècle pour qu’ait lieu la démonstration de l’inauthenticité des Manuscrits : au milieu des années 1880, cette destitution constitue l’un des grands chantiers scientifiques et politiques du réalisme tchèque mené par T. G. Masaryk, et provoque un débat public retentissant. L’année 1817 peut être tenue pour fondatrice d’un cheminement menant de la mystification à la démystification, de la foi à la critique, expérience spécifique – aux dimensions initiatiques – que font les Tchèques, à travers le XIXe siècle, de la construction discursive dont procède essentiellement toute identité nationale, la leur en particulier. Sans qu’il soit possible de restituer ici, dans les détails, la place des Manuscrits dans l’ordre des mythes et stéréotypes constitutifs du discours national tchèque au XIXe siècle, ni les raisons de leur puissance symbolique durable, il convient d’évoquer les impulsions et orientations qu’ils ont données à la créativité tchèque dans les sciences, les lettres et les arts, avec des incidences notables – des plus positives aux plus fâcheuses – sur la production intellectuelle, ainsi que leur rôle de constituants essentiels de l’historicisme qui fonde les revendications émancipatrices et politiques tchèques. Enfin, on se demandera quelle sorte de bicentenaire cet événement suscite encore à l’orée du XXIe siècle. Famous in the Czech lands and in the Czech Republic until now, less generally known in Europe, the Czech Manuscripts of Dvůr Králové and Zelená Hora were “discovered”, so to speak, at the end of the 1810s, containing ancient lyrical and epic poems allegedly written in old Czech, and dated, according to the first estimations, from the 9-10th and 12-13th centuries. The Manuscripts acquired a leading position in the set of myths and stereotypes supporting the national discourse all through the 19th century and quickly became an indisputable part of the literary, historical and symbolic patrimony of the Czech nation, experiencing at that time, like many others, its awakening in the centre of the Habsburg monarchy. They gave a decisive impulsion to Czech creativity in all the intellectual fields – with some very detrimental consequences, especially in sciences. Their authenticity was disputed from the very beginning, but every opponent had to face the same implacable resistance from the patriotic society. The public denunciation finally occurred in the middle of the 1880s. Defying a large part of the Czech cultural community and a fervent public sentiment, a team of new scientists of “realistic” orientation under the leadership of Tomas Garrigue Masaryk proved the Manuscripts to have been forged rather than discovered in 1817 and 1818 by some enthusiastic awakeners. This conflict opened the first serious national crisis of the end of the 19th century, leading to a real interrogation about the meaning and the future of the Czech national movement. This contribution focuses mainly on the first glorious and critical moments following the “discovery” of 1817-1818, wondering – at the other end of the chronological spectrum – what kind of bicentenary celebrations the Manuscripts still arouse in the very beginning of 21th century. В конце 1810-х годов чешскому патриотическому сообществу были «открыты» средневековые рукописи с великолепными стихами на старочешском языке. Рукопись, которую активист национального возрождения Вацлав Ганка нашел в сентябре 1817 года в городе Двур-Кралове, сразу же стала важнейшим документом. Плод мистификации, имевшей целый ряд мотивов и вписавшейся в контекст, выходящий за пределы чешских земель, этот ценнейший манускрипт, почти единодушно и бесспорно признанный аутентичным, довольно быстро обрел свое место в литературном, историческом и символическом наследии чешского народа, переживавшего пик «ренессанса». Понадобилось почти три четверти века на то, чтобы доказать подложность документа: в середине 1880-х годов это развенчание стало одним из крупнейших научных и политических проектов чешского реализма во главе с Т. Г. Масариком и вызвало бурную общественную дискуссию.1817 год можно рассматривать как начало путешествия, ведущего от мистификации к демистификации, от веры к критике, начало специфического опыта-инициации, который чехи на протяжении всего XIX века проводили по выстраиванию дискурса, из которого проистекает любая национальная идентичность и, в частности, их собственная. В рамках данной статьи невозможно подробно реконструировать место рукописи в ряду мифов и стереотипов, составляющих чешский национальный дискурс XIX века, а также проанализировать причины ее непреходящей символической силы. Однако стоит упомянуть об импульсах и векторах, которые рукопись придала чешскому творчеству в науке, литературе и искусстве с заметными последствиями – от самых позитивных до самых прискорбных – для интеллектуального производства, а также отметить ее роль в историцизме, на основе которого формулировались чешские освободительные и политические требования. И, наконец, задаться вопросом, как это событие отражается через два столетия, на заре XXI века. dim., 04 oct. 2020 22:19:25 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/2205 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/2233 La fable d’Ivan Krylov L’Auteur et le Brigand (publiée en 1817) a été lue par presque tous les contemporains comme une attaque contre Voltaire. Krylov lui-même a rejeté une telle interprétation. L’article montre que le personnage de la fable est caractérisé exactement de la même manière que l’auteur de La Pucelle. Même si Krylov a essayé de créer une image généralisée d’un écrivain libertin et corrupteur, tous les détails de cette image reproduisent fidèlement le discours anti-voltairien de l’époque, et le lecteur était voué à reconnaître Voltaire dans le personnage de la fable. Ivan Krylov’s fable entitled The Author and the Brigand (published in 1817) was read by his contemporaries as an attack on Voltaire. Krylov himself rejected this interpretation. The article shows that the character of the fable is characterized in exactly the same way as the author of La Pucelle. Although Krylov tried to create a generalized image of a corrupter and libertine writer, all the particulars of this image faithfully reproduce the anti-Voltairean discourse of the time, and the reader of the fable could not but recognize Voltaire in its main character. Прототипом Сочинителя в басне Крылова «Сочинитель и Разбойник» (1817) многие современники считали Вольтера, хотя сам автор басни отвергал такую интерпретацию. В заметке показано, что крыловская характеристика персонажа совпадает, зачастую буквально, с характеристикой Вольтера во французской антифилософской литературе того времени, так что образованный читатель не мог не узнать в Сочинителе автора «Орлеанской Девы». mar., 06 oct. 2020 21:52:08 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/2233 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/2208 Dans les Histoires de la littérature russe, le XIXe siècle est généralement considéré comme le « siècle d’or », c’est-à-dire comme ce moment de cristallisation des mythes nationaux et de normalisation des textes et de la langue nationale que connaissent la plupart des cultures écrites sous diverses appellations : « grand siècle », « siècle classique », « siècle de renaissance nationale », etc. Cette terminologie pose toute une série de questions auxquelles cet article tente d’apporter des éléments de réponse : quelle est la pertinence d’une périodisation en siècles pour l’Histoire littéraire et à quel régime d’historicité correspond notre représentation des phénomènes de la littérature russe ? Comment réévaluer aujourd’hui le poids symbolique du « siècle d’or » (zolotoj vek) russe, selon quels paramètres et avec quels outils ? In the Histories of Russian Literature, the 19th century is generally regarded as the “Golden Century”, i.e. the moment of crystallisation of national myths and standardisation of texts and the national language, which most written cultures experience under various names: “Great Century”, “Classical Era”, “Century of National Revival”, etc. This terminology raises a whole series of questions to which this article attempts to provide some answers: what is the relevance of periodisation in centuries for literary history and to what regime of historicity does our representation of phenomena in Russian literature correspond? How can the symbolic weight of the Russian “Golden Century” (zolotoj vek) be re-evaluated today, according to what parameters and with what tools? В историях русской литературы XIX-й век принято считать «золотым веком», то есть тем периодом кристаллизации национальных мифов, стандартизации литературных текстов и литературного языка, через который прошли большинство письменных культур, называя их по-разному - «Великий век», «Классический век», «Век национального возрождения», «Золотой век» и т.д. В связи с этой терминологией возникает целый ряд вопросов, на которые мы попытаемся ответить в данной статье: какова актуальность периодизации в веках для истории литературы? Какому режиму историчности соответствует наше представление о явлениях русской литературы? Как сегодня можно пересмотреть символический вес так называемого «золотого века русской литературы», по каким параметрам и с помощью каких теоретических инструментов? dim., 04 oct. 2020 22:39:58 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/2208 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/2209 Alors que la physiologie apparaît en Russie de manière informelle au début des années 1840, la philologie soviétique entend prouver que l’expression « l’école naturelle » désigne le « courant gogolien » de la prose russe, né de la convergence entre le « réalisme » de Gogol et l’idéologie révolutionnaire de Biélinski. Cette thèse très contestable reste aujourd’hui la plus courante dans les ouvrages les plus accessibles en Russie. While physiology begins to appear informally in Russia in the early 1840s, Soviet philology assimilates the “Natural School” in Russian literature with the “Gogolian tendency” in Russian prose. Soviet philologists defined this tendency as Gogol’s “realism” infused with Belinsky’s revolutionary ideology. This extremely questionable notion is even today the theory most frequently found in the studies most commonly available in Russia. Физиология появилась в России неформальным образом в начале 1840-х годов, советские филологи стремятся доказать, что выражение «натуральная школа» обозначает «гоголевский период» русской литературы, в котором «реализм» Гоголя сливается с революционной идеологией Белинского. В общедоступных трудах эта весьма спорная концепция остаётся самой распространённой в России до наших дней. lun., 05 oct. 2020 00:45:21 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/2209 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/2211 Il s’agira, dans cet article, d’aborder quelques aspects d'une révolution « silencieuse » qui a eu lieu au sein de la littérature russe dans la première moitié du XIXe siècle et qui reste, malgré son importance, très peu explorée. Comme le montre Michel Foucault, on assiste, à la fin du XVIIIe siècle, à un tournant radical : l’individu commence à dévoiler ce qui se cache derrière ses masques sociaux : sa vie privée, son individualité, la formation de son caractère, ses émotions. Jean-Jacques Rousseau se sert ainsi de la forme des confessions auriculaires. Cette pratique religieuse lui permet d’utiliser le pronom « je » tout en dissimulant l’affirmation subjective derrière une auto-humiliation rituelle. L’expression subjective est davantage entravée dans une société russe traditionnellement plus holiste qu’individualiste. D’un côté, les différents processus ayant marqué l’individuation en Europe occidentale (Renaissance, Réforme, Lumières) n’ont pas eu lieu dans l’histoire russe, ou sous des formes spécifiques et affaiblies. D’un autre côté, les confessions auriculaires, fondamentales pour l’autoanalyse moderne en Europe, n’ont pas eu une importance majeure dans l’Église orthodoxe russe. Malgré les faits évoqués, l’affirmation subjective et l’attention portée à la vie intérieure existaient bien dans la littérature et la société russes avant les années 1850. Cette étude cherchera à montrer que la révolution silencieuse décrite par Foucault a eu lieu en Russie, mais qu’elle a pris des formes originales. Pour découvrir des indices de cette transformation globale, l’article analyse plusieurs textes autobiographiques russes datant du début du XIXe siècle. In this article, we propose to study some aspects of a “silent” revolution that took place in Russian literature in the first half of the nineteenth century and which remains, despite its importance, almost unexplored. As Michel Foucault shows, at the end of the eighteenth century, we witness a radical cultural change: the individual begins to reveal what is behind his social masks: his private life, his individuality, the formation of his character, his emotions etc. To express himself, Jean-Jacques Rousseau exploits the form of the auricular confessions. This practice, on the one hand, allows him to use the pronoun "I", and on the other hand, helps to conceal the subjective affirmation behind a ritual self-humiliation. Subjective expression is further hindered in Russian society. Firstly, the different processes that marked individuation in Western Europe (Renaissance, Reformation, Enlightenment) did not take place in Russian history or they occurred in “weakened” forms. Secondly, the auricular confessions, fundamental, according to Michel Foucault, for modern self-analysis in Europe, did not have a major importance in the Russian Orthodox Church. Despite these facts, the subjective affirmation and self-expression existed in Russian literature and society in the first half of the nineteenth century. This study will seek to show that the “silent” revolution described by Foucault took place in Russia. To discover this global transformation, the article will analyse several autobiographical texts dating from the early nineteenth century. В статье речь пойдет о некоторых аспектах «незаметной» революции, произошедшей в русской литературе первой половины XIX века и остающейся крайне мало изученной, несмотря на свою важность. Как показано Мишелем Фуко, с конца XVIII века происходит радикальный поворот: индивидуум начинает рассказывать о том, что скрывается под его социальными масками: о частной жизни, об особенностях своей индивидуальности, о формировании собственного характера, о своих эмоциях и т.д. Жан-Жак Руссо использует для этого форму тайной исповеди. Эта религиозная практика, с одной стороны, позволяет ему употреблять местоимение «я», а с другой, помогает спрятать интерес к собственной личности за ритуальным самоунижением. В русском обществе, традиционно более холистическом, чем индивидуалистическом, выражение субъективности реализовать оказывается труднее. Во-первых, многие процессы, которые определили развитие индивидуального самосознания в Западной Европе (Возрождение, Реформация, Просвещение), в русской истории отсутствуют или представлены в своеобразных, ослабленных вариантах. Во-вторых, тайная исповедь, фундаментальная для развития самоанализа в Европе нового времени, имела меньшее значение в традиции русской православной церкви. Несмотря на приведенные выше факты, утверждение субъективности и внимание к внутренней жизни все-таки существовали в русской литературе и обществе первой половины XIX века, хотя и в оригинальных формах. Для того, чтобы обнаружить следы этой глобальной трансформации, в статье проанализирован целый ряд русских автобиографических произведений начала XIX века. lun., 05 oct. 2020 01:08:29 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/2211 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/2213 La littérature russe du premier tiers du XIXe siècle est encore très marquée par l'époque précédente et l'image du médecin y apparaît le plus souvent sous un angle satirique. Ainsi, les personnages de médecin créés à cette période par Vassili Narejny et Nikolaï Gogol portent-ils encore des traits hérités des intermèdes du XVIIIe siècle. Cependant, à la même époque, un nouvel espace littéraire voit le jour grâce à la percée des sciences. Le cercle de transmission de la pensée scientifique commence à s'élargir pour devenir une composante de la culture nationale. Par rapport au siècle précédent où l'intérêt porté aux sciences était souvent limité à des pratiques de sociabilité mondaine et aristocratique, la conscience collective subit désormais des changements importants. Les œuvres d'Alexandre Pouchkine et de Vladimir Odoïevski ont largement contribué à ces bouleversements. Le présent article propose une analyse des espaces littéraires du premier tiers du XIXe siècle. Dans quelle mesure ceux-ci sont-ils influencés par les étapes précédentes ? Y a-t-il un lien entre l'essor des sciences et l'évolution de la production littéraire ? Comment la littérature s'empare-t-elle des idées novatrices et les transpose-t-elle dans ses espaces ? Quels auteurs ont contribué à la naissance d'une nouvelle ère ?Cette étude s’appuiera, en guise d'illustration, sur l'analyse du thème médical et du personnage du médecin comme éléments du discours scientifique qui, en tant que composants de la culture, reflètent la société de façon significative. Russian literature in the first third of the 19th century was still greatly affected by the previous epoch, when medicine in general and especially doctors were usually portrayed in a satirical manner. Accordingly, the medical characters created by Vasily Narejny and Nikolai Gogol in this period still exhibit traits inherited from the 18th century. However, a new literary dimension had started to appear thanks to the scientific advances of the time. Scientific thought was pervading domains ever more widespread, finally to take its place as part the national culture. Collective consciousness was moving on rapidly from that of the previous century when interest in science was often limited to worldly and aristocratic social practices. As a result, scientific discourse found its place in literary production, with the works of Alexander Pushkin and Vladimir Odoyevsky largely contributing to this innovation. This article analyses the literary dimensions of this period: To what extent were they influenced by previous attitudes? Is there a link between the rise of science and the evolution of literary production? How does literature embrace innovative ideas and transpose them into its domain? This study focuses on the medical theme, on the doctor character and on elements of scientific discourse, as cultural components that reflect society in a significant way. В русской литературе первой трети XIX века ещё сильно влияние предыдущей эпохи. Tема медицины и образ врача в частности представлены в сатирическом ракурсе. Так, персонажи врачей, созданные Василием Нарежным и Николаем Гоголем, несут в себе черты героев интермедий XVIII века. Однако в этот же период, благодаря быстрому развитию наук, зарождается новое литературное пространство. Круги, заинтересованные в популяризации научной мысли, начинают расширяться, становясь частью национальной культуры. Если в XVIII веке интерес к наукам сводился в основном к аристократическим практикам светского общения, то отныне коллективное создание претерпевает значительные изменения. Научный дискурс выходит на новый уровень и находит своё полноценное место в литературном пространстве. Произведения А. Пушкина и В. Одоевского во многом способствовали подобной эволюции. В статье предлагается анализ литературных пространств первой трети XIX века. В какой степени литература этого времени находится под влиянием предыдущего этапа? Существует ли связь между развитием наук и изменениями в литературе? Каким образом литература отражает в себе новейшие научные теории и переносит их в своё пространство? Для иллюстрации данных процессов статья опирается на анализ медицинской темы и персонажа врача в качестве элементов научного дискурса, которые являются важными индикаторами культурного развития и общественных настроений. lun., 05 oct. 2020 01:31:11 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/2213 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/2215 lun., 05 oct. 2020 01:36:43 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/2215 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/2217 lun., 05 oct. 2020 01:41:01 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/2217 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/2218 lun., 05 oct. 2020 01:43:27 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/2218 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/2220 lun., 05 oct. 2020 01:45:34 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/2220 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/2221 lun., 05 oct. 2020 01:48:17 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/2221 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/2223 lun., 05 oct. 2020 01:50:59 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/2223 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/2225 lun., 05 oct. 2020 01:53:26 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/2225 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/3227 mar., 11 janv. 2022 23:12:11 +0100 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/3227