https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/211 Numéros fr ven., 08 juin 2018 13:10:29 +0200 lun., 13 févr. 2023 15:04:20 +0100 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/211 0 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/214 ven., 08 juin 2018 13:11:50 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/214 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/215 ven., 08 juin 2018 13:12:09 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/215 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/216 ven., 08 juin 2018 13:12:37 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/216 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1629 indisponible mar., 02 avril 2019 12:18:54 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1629 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1631 L’article revient tout d’abord sur la signification qu’a revêtue la campagne de Russie non seulement pour l’histoire de la Russie et de la France mais pour l’histoire de l’Europe tout entière, tant en termes politiques, diplomatiques et géopolitiques qu’en termes identitaires. Il s’intéresse ensuite à l’historiographie de cette campagne. Durablement marquée par une hypertrophie des questions militaires et stratégiques, l’historiographie qu’elle soit française, russe ou plus largement européenne a pendant longtemps négligé la dimension sociétale du conflit et elle ne s’est intéressée que marginalement aux mythes, aux représentations et aux imaginaires collectifs qui en ont surgi. Toutefois, depuis quelques années, et le mouvement s’observe de manière quasi simultanée en France et en Russie, de nouveaux travaux, précisément fondés sur une approche culturelle, socioculturelle et anthropologique de la guerre, ont fait leur apparition et l’article s’en fait l’écho. This article reexamines the significance of the 1812 Russian campaign in the history of France and Russia, as well as that of Europe as a whole, not only in political, diplomatic, and geopolitical terms, but also in terms of national identity. It proceeds to delve into the historiography of the 1812 campaign. For a long time, the military and strategic aspects of the conflict were given first priority, whereas societal dimensions were typically overlooked. Similarly, one took little interest in myths, collective imagination and representations stemming from the war. However, over the past few years, both in France and in Russia, the scholarly community has witnessed the emergence of new studies based on cultural, socio-cultural, or anthropological approaches, as this article attests. Вступительная часть этой статьи пересматривает значимость военной кампании Наполеона 1812-го г. как в истории Франции и России, так и в истории всей Европы, в политическом, дипломатическом и гео-политическом отношении, а также в формировании самосознания этих стран. Затем мы переходим к историографии кампании 1812-го года. В течение длительного времени, военным и стратегическим аспектам конфликта уделялось первостепенное внимание, в то время как социальные аспекты были мало освещены. Аналогично, происходящие от этого конфликта мифы, коллективные понятия и представления оставались в стороне. Тем не менее, в последнее время, как во Франции, так и в России появляется все больше и больше новых исследований, использующих культурный, социально-культурный, или антропологический подход, и эта статья представляет именно это направление. mar., 02 avril 2019 12:19:55 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1631 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1633 En 1812, la Lituanie ethnique et la plus grande partie de la Belarus n'appartenaient à l’Empire russe que depuis 19 ans, le reste (provinces de Vitebsk et Moguilev) que depuis 40 ans. Le retrait des Russes devant Napoléon s’explique beaucoup par ce fait : ils ne se sentaient pas vraiment chez eux avant Smolensk. Pour Napoléon, la méconnaissance des terres où il s’enfonçait était presque totale : les bonnes cartes manquaient, les rapports d’espions polonais n'étaient pas fiables. Les empereurs avaient tous deux besoin de recrues locales aguerries. Barclay avait eu le temps d’en lever, mais Napoléon ne rencontra pas de bonne volonté chez les propriétaires fonciers polonais qui dominaient ces régions. Les serfs eux-mêmes ne savaient rien de l’abolition du servage qui avait été proclamée dans le duché de Varsovie. La noblesse terrienne polonaise resta plus fidèle à Alexandre Ier que ne le prétendit une légende polonaise postérieure. De juin à octobre 1812, de nombreux Polonais du duché s'employèrent à imposer à Napoléon une restauration de l’Union polono-lituanienne de 1569, ce qui irritait les Français dont les soucis étaient tout autres. À son retour, Alexandre dut néanmoins feindre assez longtemps d’approuver ce projet, surtout pour gagner les esprits du duché. On s’efforce de montrer, en analysant quelques-unes des directives des sept commissions (ministères) du Gouvernement provisoire de Lituanie, qu’elles allaient à l'encontre des attentes françaises et des instances « départementales », sans contact avec la population. Les archives croisées des dignitaires russes, polonais et français permettent une reconstitution des éphémères et fragiles projets qui, en six mois conduisirent, pour les Polonais et les Français, à une catastrophe, mais pour les Russes permirent d’établir pour un siècle le rattachement à l’Empire des « provinces polonaises », appelées, après 1831, les « gouvernements de l’Ouest ». In 1812, ethnic Lithuania and most of Belarus had only belonged to the Russian Empire for 19 years, the rest of it (the Vitebsk and Mogilev provinces) for 40 years. The withdrawal of the Russians facing Napoleon can be explained mainly by this fact: they didn't really feel at home before Smolensk. Napoleon hardly knew anything about the land in which he was “sinking”: he didn't have the right maps, the reports from the Polish spies were not reliable. The emperors needed both experienced and local recruits. Barclay had had time to recruit a few of them, but Napoleon didn’t meet any goodwill among Polish landowners who dominated these areas. Even the serfs knew nothing about the abolition of serfdom which had been proclaimed in the Duchy of Warsaw. The Polish landowning nobility remained more loyal to Alexander I than what is claimed in a subsequent Polish legend. From June to October 1812, many Poles from the Duchy fought to impose upon Napoleon a restoration of the 1569 Polish-Lithuanian Commonwealth, which irritated the French who had other worries. However, when he came back and for quite a long time, Alexander had to pretend he approved this project, especially to win the minds of the Duchy. We’re striving to show, by analyzing some of the directive of the seven Lithuanian provisional Government committees (ministries), that they were going against the French expectations and “departmental” authorities, without contact with the population. By crossing archives from Russian, Polish and French dignitaries it’s possible to reconstruct the ephemeral and fragile projects which led in six months to a catastrophe for the Poles and the French, but allowed the Russians to incorporate the “Polish provinces” (called “the Western Governments” after 1831) to the Empire for a century. К 1812 году этническая Литва и самая большая часть Белоруссии принадлежали Российской Империи уже на протяжении 19 лет, остальная же часть (Могилевская и Витебская губернии) на протяжении 40 лет. Отступление русских войск на восток во многом этим и объясняется: до самого Смоленска они чувствовали себя не совсем дома. Наполеон практически не знал земель, в которые вторгся: у него не было хороших карт и нельзя было доверять докладам польских шпионов. Оба императора нуждались в военных рекрутах. У Барклая было время, чтобы их мобилизовать, а Наполеон не встретил поддержки среди польских земельных собственников, которые преобладали в тех регионах. Сами крепостные ничего не знали об отмене крепостного права в герцогстве Варшавском. Польские помещики этих регионов, которым Александр I оставил всё их имущество, оставались верными ему в значительно большей степени, чем утверждали позднейшие польские легенды. Однако много поляков из герцогства Варшавского с июня по октябрь 1812 г. старались заставить Наполеона возобновить польско-литовскую унию, подписанную в 1569 г., что очень раздражало французов, которые преследовали совсем иные цели. После своего возвращения Александр Первый довольно долго должен был однако поддерживать этот план, чтобы завоевать симпатию поляков из герцогства. Автор статьи старается показать, анализируя некоторые директивы семи министерских комиссий временного правительства Литвы, что эти мечты были далеки от желаний Наполеона и местного населения. Архивы русских, польских и французских сановников позволяют реконструировать эфемерные проекты, которые за шесть месяцев привели поляков и французов к катастрофе, в то время как русским удалось обеспечить на целое столетие присоединение к своей империи «польских губерний», названных после 1831 г. «западными губерниями». mar., 02 avril 2019 12:20:48 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1633 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1634 Les armées françaises de la Révolution et de l’Empire ont acquis depuis l’origine une réputation d’irréligion et d’hostilité aux clergés des pays envahis. Pourtant, il semble qu’une évolution ait eu lieu au cours de l’époque considérée, sans doute due à l’origine plus diversifiée des troupes combattant sous commandement français. En tout cas, lors de la campagne de Russie de 1812 les militaires français manifestent dans la mesure du possible un grand respect à l’égard de leurs compagnons d’armes morts. Par ailleurs, la rencontre des religions de l’Empire russe et du clergé orthodoxe suscite beaucoup d’intérêt de la part de l’envahisseur. The French revolutionary and Napoleonic armies have from the beginning the reputation of hostility towards both religion and clergy. It seems though that the situation evolved during the period in question, undoubtedly because of the more diversified origin of the troops fighting under French command. In any case, during the 1812 campaign French soldiers and officers showed much respect towards their dead. Moreover, contact with religions of the Russian empire and orthodox clergy awakened much interest on the part of the invaders. Французское войско, сложившееся в период Революции и Империи, приобрело репутацию антирелигиозного и враждебного отношения к церковным служителям завоеванных стран. Однако есть основания думать, что в изучаемый период наметилось некоторое изменение, связанное, разумеется, с различным происхождением участников, сражавшихся под французским командованием. В любом случае во время русской кампании 1812 года французские воины проявляют по мере возможности глубокое уважение по отношению к погибшим соратникам по оружию. С другой стороны, знакомство с религиями Российской империи и православной церковью вызывает у захватчиков большой интерес. mar., 02 avril 2019 12:23:03 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1634 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1636 Cet article est consacré au rôle de l’Église orthodoxe russe dans la lutte de la Russie contre la France napoléonienne en 1812. Il examine l’activité multiforme du clergé au sein du mouvement de résistance : les sermons anti-napoléoniens qui créaient une image négative de l’ennemi « sans dieu », « démoniaque » (« la légende noire » de Napoléon), le rôle des prêtres régimentaires dans l'armée régulière, la participation du clergé paroissial à la création des milices populaires et à la Guerre patriotique. La construction d’une image négative de Napoléon par le clergé orthodoxe a été favorisée par la politique religieuse de Napoléon qui a entraîné son excommunication et a fait de lui un « athée » aux yeux du monde chrétien. De même le destin des églises orthodoxes occupées par l’armée napoléonienne était un argument aux yeux des orthodoxes. La guerre de 1812 a donc été non seulement une lutte politique entre États, mais aussi une confrontation spirituelle de deux civilisations différentes. The article examines the impact of the Russian Orthodox Church on Russia’s struggle with Napoleonic France in 1812. The author studies the multifaceted activity of the Orthodox clergy: anti-Napoleon preaching that constructed a negative, « godless », and somehow even demonic image of the enemy (the « black legend » of Napoleon) ; the role of regimental priests in the regular army; participation of the parish clergymen in the formation of volunteer corps and in the « people's war ». Other topics are Napoleon’s church politics that led to his excommunication, and the fate of the Orthodox shrines under the French occupation. The author comes to the conclusion that the Patriotic war of 1812 was not only a military and political conflict but also a religious clash of two different civilizations. В статье исследуется роль Русской Православной Церкви в борьбе России с наполеоновской Францией в 1812 году. Рассмотрена многосторонняя деятельность духовного сословия по организации движения сопротивления: антинаполеоновская церковная проповедь, формировавшая негативный, «безбожный», а порой даже «демонический» образ врага («черную легенду» о Наполеоне), роль полковых священников в регулярной армии, участие приходского духовенства в создании ополчения и в «народной войне». Затрагиваются церковная политика Наполеона, приведшая его к отлучению от Церкви и превратившая в «безбожника» в глазах христианского мира, а также судьба православных святынь, находившихся на территории Российской империи, оккупированной наполеоновской армией. Показано, что Отечественная война 1812 года была не только политической борьбой государств, но также духовно-религиозным столкновением двух разных цивилизаций. mar., 02 avril 2019 12:24:00 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1636 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1638 Parmi les publications consacrées à l’analyse du concept de narodnost’ dans la pensée et la littérature russes, un certain nombre d’études, principalement soviétiques, soulignent le lien étroit qui existe entre la Guerre patriotique de 1812 et l’émergence d’une identité nationale russe, prototype de la nationalité (narodnost’). Or, si son existence semble être attestée dès 1806 sous la plume de S. P. Jikharev, le terme de narodnost’ ne se rencontre pas couramment avant les années 1820. Pour les écrivains et publicistes de 1812, la construction d’une identité nationale russe passe avant tout par l’exaltation d’un patriotisme fédérateur face à la Grande Armée. Pourtant, ce sont bien les éléments constitutifs de ce patriotisme qui dessinent les contours de ce que recouvrira, par la suite, le concept de narodnost’ : sur le plan lexical, les termes clés de « peuple » (narod), « Russes » (rossijane, rossy, russkie), « patrie » (otečestvo) ou encore des expressions telles que « Dieu russe » (russkij Bog), « esprit national » (narodnyj dux), sont les vecteurs d’idées qui, sur le plan thématique, confrontent le particularisme historique et spirituel de la Russie à l’identité de l’envahisseur occidental. Aussi n’est-il pas inintéressant de revenir sur ces éléments constitutifs du patriotisme de 1812 tel qu’il apparaît dans les principaux journaux de l’époque pour comprendre la nature de l’identité nationale russe se dessinant au lendemain de la campagne de Russie. Among the publications devoted to the analysis of the concept of narodnost’ in Russian thought and literature, a number of mainly Soviet studies underline the close link that exists between the Patriotic War of 1812 and the emergence of the Russian national identity, prototype of the concept of nationality (narodnost’). Now, if the existence of the term seems to be attested as early as 1806 under the pen of S. P. Zhikharev, narodnost’ is not commonly found before the 1820s. For writers and publicists of 1812, the construction of a Russian national identity is first manifested by the exaltation of a unifying patriotism against the Grande Armée. Yet, it is the constituent elements of this patriotism that outlines the contours of what will constitute the concept of narodnost’: on the lexical plan, the key terms «people» (narod), «Russian» (rossijane, rossy, russkie), «motherland» (otečestvo) or expressions such as « Russian God» (russkij Bog), «national spirit» (narodnyj dux) are the vectors of ideas which thematically confront the Russian historical and spiritual specificity and the identity of the Western invaders. It is therefore interesting to revisit these elements of patriotism of 1812 as it appears in the main newspapers of the time in order to understand the nature of the Russian national identity that emerges in the wake of the Russian campaign of 1812. В некоторых публикациях, посвященных понятию «народности», подчёркивается связь между Великой Отечественной войной 1812 года и появлением «народности» в смысле русской национальной идентичности. Об этой связи упоминают некоторые советские научные работы. Однако интересно заметить, что само слово «народность», хотя уже и находится в «Записках» С.П. Жихарева 1806 года, редко употребляется в русской речи до 1820 годах. Писатели и публицисты 1812 года возхваляли патриотизм, который обьединял русские силы против врага – Grande armée – и, таким образом, оказался основой для дискуссий о русской национальной идентичности. Именно разные черты этого патриотизма и стали основой того, что позже стали называть «народностью». Например такие слова как «народ», «Россияне», «Россы», «Русские», «Отечество», «РусскийБог», «народный дух», очень часто используемые писателями 1812 года, символизировали историческое и духовное лицо России, которое противопоставлялось лицу иностранного агрессора. Для того, чтобы понять сущность русской национальной идентичности, возникшей во время наполеоновских войн, необходимо обратиться к этим определённым чертам патриотизма, которые проявлялись в публицистики этой эпохи. mar., 02 avril 2019 12:24:47 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1638 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1640 Anna Bounina a grandi et vécu entourée d’officiers, ce qui a sans doute favorisé un discours patriotique, d’autant plus que ce milieu a constitué aussi en grande partie son lectorat. Le maréchal Koutouzov, lui-même, l’a soutenue. Dans ce contexte, il n’est pas étonnant qu’elle consacra plusieurs de ses écrits en prose et en vers à la guerre de 1812. Il s’agit principalement d’un article – « Le sauvetage d’une famille malheureuse » –, et de plusieurs poèmes dont le principal est « Sur l’extermination des Français qui, avec arrogance, ont envahi le cœur de la Russie ». Ces œuvres présentent de nombreux points communs avec les écrits anti-français et anti-napoléoniens de l’époque, en particulier ceux de F. Glinka, Derjavine, Joukovski, Karamzine. On y retrouve la même image d’une Russie sainte, courageuse, juste, qui contraste avec celle d’un adversaire montré sous les traits les plus noirs : lâche, barbare, cruel et révolutionnaire. De même, on y trouve une glorification d’Alexandre Ier qui apparaît d’autant plus pacifique et humain que Napoléon est décrit comme étant sanguinaire et diabolique. Ainsi Anna Bounine a participé à la construction d’une identité russe qui se définit surtout positivement par rapport à l’étranger paré de traits négatifs. Anna Bunina grew up and lived in the mist of officers. This undoubtedly contributed to the formation of her patriotic discourse, especially since this milieu formed in great part her reading public. Field Marshal M. Kutuzov himself supported her. In this context, it is not surprising that several of her writings in prose and in verse were devoted to the 1812 war and especially one article – The rescue of an unhappy family - and several poems, the main one being On the extermination of the French who, with arrogance, invaded the heart of Russia. These works have numerous points in common with anti-French and anti-Napoleonic writings of the period and especially those of F. Glinka, Derzhavin, Zhukovsky, Karamzin. We find here the same image of a holy, courageous, just Russia contrasting with that of an adversary shown under the blackest traits: coward, barbarian, cruel and revolutionary. In addition, we find a glorification of Alexander I who appears all the more peaceful and human as Napoleon is described as bloody and diabolic. Thus Anna Bunina has participated in the construction of a Russian identity which is defined as being positive in relation to the foreigner covered with negative characteristics. Анна Бунина (1774-1829) росла и жила в офицерском среде, что наверняка поощряло её патриотический настрой, тем более, что офицеры составляли большую часть её читателей. Её поддерживал сам фельдмаршал Кутузов. В этом контексте неудивительно, что Бунина посвятила Отечественной войне 1812 несколько произведений в прозе и в стихах. Среди них статья «Cпасение несчастного семейства» и несколько поэм, главная из которых «На истребление французов, нагло в сердце России вторгнушихся». Эти произведения имеют много общего с антифранцузскими и антинаполеоновскими писаниями той эпохи, в особенности, с произведениями Ф. Глинки, Державина, Жуковского, Карамзина. В них – тот же образ святой, храброй, справедливой России, противопоставленной образу врага – подлого, варварского, жестокого, бунтующе-революционного. Восхваляя Александра I, Анна Бунина представляет его гуманным миротворцем и создаёт кровавый и диавольский образ Наполеона. Тем самым она участвует в формировании русского самосознания, которое в основном, определяется положительно по сравнению с чуждым и негативно воспринимаемым Западом. mar., 02 avril 2019 12:25:38 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1640 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1641 Les Français installant leurs chevaux dans des églises orthodoxes est l’un des thèmes les plus populaires du folklore russe sur la guerre de 1812. Il existe de nombreux témoignages sur de tels faits, cependant l’auteur de l’article montre que ce sujet n’est pas le reflet absolu de la vérité, mais plutôt une coïncidence entre des événements réels et les topos de la tradition orale. Les auteurs d’œuvres populaires ont construit l’image des Français en fonction de l’ancien archétype de l’ennemi étranger, en lui attribuant tous les traits qui lui sont propres, et en particulier la haine de tout ce qui est sacré pour les orthodoxes. La transformation des églises en écuries apparaissait comme l’une des manifestations de ce comportement blasphématoire. Bien que les Français n’aient mis leurs chevaux dans les écuries qu’en raison de considérations pratiques, une telle correspondance entre leurs actions et l’image archétypique de l’ennemi a été perçue par le peuple comme la preuve du caractère religieux de cette guerre. The description of French soldiers quartering their horses in Orthodox churches is one of the most popular themes in Russian folklore on the war of 1812. There are numerous accounts of similar events. However, the author of this article shows that this subject is not an absolute reflection of the truth but, rather, a coïncidence of real events and topoi of oral traditions. The authors of popular works constructed the image of the French according to the ancient archetype of the foreign ennemy, attributing to him all the appropriate traits and, in particular, hate of all that is sacred for the orthodox. The transformation of churches to stables appears to be one of the manifestations of this blasphemous conduct. Even though the French stabled their horses for practical reasons alone, the connection between their actions and the archetypical image of the enemy was perceived by the people as proof of the religious character of this war. Описание того, как французские солдаты вводят своих лошадей в православные храмы, – одна из наиболее популярных тем русского фольклора о войне 1812 г. Существует немало документальных свидетельств подобных действий военнослужащих Великой армии. Однако, как показывает автор статьи, подобный сюжет представляет собою не прямое отражение действительности фольклором, но совпадение реальных событий и топоса устной традиции. Авторы произведений народного творчества выстраивали образ французов в соответствии с древним архетипом иноземного врага, приписывая им все характерные для него особенности, включая ненависть к православным святыням. Одним из проявлений такого кощунства считалось превращение храмов в конюшни. Хотя в действительности французы размещали лошадей в церквях из сугубо прагматических соображений, подобное совпадение их реальных действий с традиционным поведением архетипического врага было воспринято простым людом России как доказательство религиозного характера этой войны. mar., 02 avril 2019 12:26:32 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1641 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1643 Cet article évoque la célébration du bicentenaire de la Guerre patriotique de 1812. Tout comme les célébrations du centième et du cent cinquantième anniversaire, il a donné lieu a une longue préparation à l’échelle nationale et au soutien de l’État au niveau le plus haut. Il a mobilisé l’ensemble de la société, des écoliers aux sportifs, en passant, bien sûr, par les historiens. This article is about the bicentennial celebration of the Patriotic war of 1812 that took place in the Russian Federation. Just as the celebration of the 100 and 150 anniversary, it required a long preparation on national level and the support of the state at the highest level. It mobilized the whole of society from schoolchildren to sportsmen including, of course, historians. В статье рассказано о праздновании в Российской Федерации 2012 году на государственном уровне 200-летней годовщины Отечественной войны 1812 года. Государство мобилизовало всё российское общество – от школьников до спортсменов и, разумеется, историков. Проведены параллели с празднованиями 100-летнего и 150-летнего юбилеев этой войны. mar., 02 avril 2019 12:27:48 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1643 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1645 La recherche des origines de la guerre de 1812 oblige certes à examiner les prétextes qui conduisirent l’empereur des Français à envahir l’Empire russe, mais aussi et surtout à rechercher les causes profondes d’un conflit qui s’inscrit dans une géopolitique européenne à la fois ancienne et plus récente, liée à la rechercher de la prépondérance française par Napoléon. En ce sens, le traité de Tilsit contenait en germe l’affrontement futur, alors même qu’il est réputé avoir entériné un « partage du monde » entre la France et la Russie. Il ne fut qu’un accord imposé par un vainqueur à un vaincu, en dépit des assauts d’amabilité (très provisoires) entre les deux empereurs. Cette paix n’avait au fond pour objectifs que d’embaucher Alexandre Ier dans la guerre contre l’Angleterre tout en confinant ses ambitions à l’est du continent. Ce faisant, le tsar acceptait, d’une part, de mettre son économie en péril et, d’autre part, de renoncer à la plupart de ses visées géostratégiques en Europe. De son côté, Napoléon paraissait avoir atteint un des buts de la politique des Occidentaux qui était de contenir les « barbares du Nord » loin du centre du continent. On comprend mieux dès lors pourquoi la marche à la guerre était inéluctable. Les systèmes, les ambitions géopolitiques et l’histoire respectives de leurs empires étaient trop incompatibles pour que Napoléon et Alexandre puisse longtemps cohabiter. Tilsit n’avait été qu’une trêve. Research into the origins of the 1812 war inevitably leads to an examination of the reasons why the Emperor of the French invaded the Russian Empire, and this leads on to a consideration of the deeper causes of the conflict, a conflict which sits within both the recent and perennial confines of European geopolitics, themselves linked to Napoleon’s desires for French predominance. Viewed in this light, the treaty of Tilsit contained within itself the seeds of the confrontation to come, even though it is thought to have rubber-stamped a Franco-Russian «sharing the world». The treaty was nothing other than an agreement imposed by a victor on his defeated enemy, in spite of the (very temporary) exchange of compliments between the two emperors. The peace had in the end only two fundamental aims: namely to bring Alexander I into the war against England, whilst at the same time restricting his ambitions to the east of the Continent. The Tsar thus accepted, on one hand, to put his economy in danger, and on the other hand, to abandon most of his geostrategic plans in Europe. As for Napoleon, he seemed to have achieved one of the political aims of the European West, which was to keep the «Barbarians from the North» far away from the center of the Continent. It then becomes easier to understand why the descent into war was unavoidable. Napoleon’s and Alexander’s systems, geopolitical ambitions and respective imperial histories were too incompatible to enable them to cohabit for long. Tilsit had only been a truce. Поиски причин войны 1812 года заставляют, разумеется, изучить предлоги, которые привели французского императора к нападению на Россию, но и в особенности доискаться до глубоких причин конфликта, вписывавшегося в европейскую геополитику давнюю и более современную, связанную с преобладанием Франции, которого добивался Наполеон. В этом смысле Тильзитский мир уже содержал в себе зерно будущего столкновения, хотя целью подписанного договора было утвердить существующий «миропорядок» между Россией и Францией. Это был договор, который победитель вынудил подписать побеждённого, несмотря на взаимный обмен любезностями между двумя императорами, впрочем, весьма недолговечными. Этот мир имел целью вовлечь Александра Первого в войну с Англией, ограничивая при этом его притязания на востоке континента. Таким образом царь, с одной стороны, соглашался подвергнуть опасности свою собственную экономику, а с другой стороны, отказывался от большей части своих геостратегических планов в Европе. Со своей стороны, Наполеон, казалось, добился одной из целей западной политики, состоявшей в том, чтобы держать «северных варваров» подальше от центра континента. Учитывая это, лучше понятно, почему развязывание войны было неизбежным. Государственная система, геополитические амбиции и история обеих стран были слишком несочетаемыми, чтобы Наполеон и Александр могли долго мирно сосущестовать. Тильзит был только передышкой. mar., 02 avril 2019 12:31:50 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1645 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1647 Entre 1807 et 1812, la Finlande est avant tout un instrument entre les mains de Napoléon dans ses négociations avec la Suède d’un côté, la Russie de l’autre. Comptant sur l’appui de la Suède (en particulier depuis l’élection de Bernadotte au titre de prince héritier) dans ses projets de guerre contre la Russie, il lui promet en échange un retour de la Finlande à la « terre-mère » suédoise. En réalité, Napoléon ignore totalement la nouvelle ligne pro-russe des élites finlandaises, incarnées par Gustaf Mauritz Armfelt, baron et diplomate passé de l’allégeance suédoise à l’allégeance russe. En effet, la situation politique mouvementée du début du siècle avait amené en Finlande des élites d'un type nouveau, rompues à l’exercice diplomatique et déterminées à défendre les intérêts de ce qui n’était à vrai dire pas encore une nation, mais une ancienne province suédoise devenue grand-duché de l’empire tsariste. En effet, le paradoxe de la Finlande est que le sentiment national y est né avant la nation. Par conséquent, on peut affirmer que ce sont les grands desseins politiques et patriotiques des représentants finlandais qui expliquent le choix inconditionnel de l'alliance avec la Russie et l’intensité de la propagande anti-napoléonienne qui a rythmé l'année 1812. Je m’efforce d’expliquer et d’éclairer les intérêts particuliers de la « nation » finlandaise de 1812, les raisons de son choix et les stratégies mises en œuvre pour contribuer – modestement – à la victoire de la Russie. Mon article est organisé autour de trois axes : d’abord une présentation des forces en présence dans le nord de l’Europe en 1812 et un éclaircissement de la position de la Finlande dans le jeu diplomatique, qui explique surtout en quoi le renversement d’alliances de Bernadotte impliquait naturellement que la Finlande se rangeât du côté russe ; ensuite, une présentation des principaux artisans de la propagande pro-russe en Finlande et l’analyse de l’appel d’Ehrenström aux citoyens finnois, texte le plus célèbre et le plus représentatif de cette propagande. Enfin, je tâche de mesurer l’impact réel de cette propagande auprès de la population finlandaise. The 1812 Russian Campaign impacted the political situation in all of Northern Europe. Even Finland, which was not yet a country, had to overcome the consequences of the French-Russian war: the Finnish political leaders, supporting the Russian domination of Finland, created a huge campaign of propaganda against Napoleon. This article will analyse the political reasons of the pro-russian choice of Finnish leaders, and will explain the connection between this pro-russian position and the birth of Finnish national feeling, which would lead to the independence of the country one century later. С 1807 по 1812 год Филяндия является прежде всего инструментом в руках Наполеона в переговорах со Швецией с одной стороны, и Россией с другой. Рассчитывая на поддержку Швеции, особенно после выборов Бернадотта в качестве наследного принца, Наполеон в своих планах войны против России обещает Швеции вернуть Финляндию своей «шведской матушке». На деле же Наполеон полностью игнорирует новую прорусскую линию финской элиты, олицетворяемой Густафом Маурицем Армфельтом, бароном и дипломатом, перешедшим из шведского подчинения в русское. И действительно, бурная политическая ситуация начала века создала в Финляндии элиту нового типа, поднаторевшую в дипломатии и стремящуюся защитить итересы ещё не нации, а только бывшей шведской провинции, ставшей великим княжеством в царской империи. В самом деле парадокс Финляндии состоит в том, что национальное чувство родилось раньше самой нации. Следовательно, можно утверждать, что именно большие политические и патриотические устремления финских представителей объясняют безоговорочный выбор в пользу союза с Россией и интенсивность антинаполеоновской пропаганды, которая была характерна для 1812 года. Я стараюсь объяснить и осветить особые интересы финской «нации» в 1812 году, причины её выбора и стратегию, использованную для того, чтобы внести свой, скромный, вклад в победу России. Моя статья имеет три основных направления. Вначале анализ сил, присутствовавших на севере Европы в 1812 году, далее прояснение позиции Финляндии в дипломатической игре, которая и объясняет почему именно изменение альянса Бернадотта естественным образом заставило Финляндию объединиться с Россией. А затем я обращаюсь к организаторам прорусской пропаганды в Финляндии и призыву Эренштрёма к финским гражданам, самому известному и характерному тексту этой пропаганды, и наконец, пытаюсь оценить реальный результат этой пропаганды среди финского населения. mar., 02 avril 2019 12:33:01 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1647 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1649 Cette étude a pour objet la vision par la presse espagnole de l’invasion de la Russie par les troupes de Napoléon et différents aspects des relations hispano-russes pendant la période. Nous examinons d’abord brièvement la situation de l’Espagne en 1812, un pays partiellement occupé par les troupes françaises et qui subissait depuis quatre ans un double conflit − externe contre les envahisseurs napoléoniens et interne entre les afrancesados (pro-Français) et les patriotes − et vivait également une révolution qui opposait les absolutistes et les libéraux. Cette situation politique influença la situation des journaux espagnols en 1812. Ainsi, la presse était divisée en trois grands groups : afrancesada, absolutiste et libérale, cette dernière étant largement la plus importante et la plus influente. Nous étudions ensuite la vision qu’avait la presse espagnole de l’invasion de la Russie de 1812. Enfin, nous abordons les relations bilatérales hispano-russes au cours de la période, en nous concentrant sur trois aspects : les rapports diplomatiques (la Russie a été le premier pays à reconnaître les Cortes et la Constitution de Cadix, grâce à la signature en 1812 par le tsar Alexandre Ier du Traité d’amitié, d’union et d’alliance entre les deux pays), les influences militaires et les contacts économiques, en particulier commerciaux. The purpose of this paper is to analyze the image of Napoleon’s invasion of Russia in 1812 in the Spanish press, as well as to consider different aspects of the bilateral foreign relations between Russia and Spain during the period. First, we will offer a brief exposition of the situation of Spain in 1812, a country partially occupied by the French forces, which was struggling since 1808 in a double conflict: a war of independence against the Napoleonic invasion, and an internal confrontation between collaborators and patriots, along with a national revolution that would oppose, on the patriot side, absolutists against liberals. This political situation would influence decisively the Spanish press of the time, a press that can be classified into three different groups of newspapers: the afrancesados (Spaniards collaborating with the French invaders), the absolutists and the liberals, the latest being the most important and influential group. The vision by the Spanish newspapers of the French invasion of Russia in 1812 will be analyzed afterwards. Finally, we will try to examine the bilateral relations between Spain and Russia during this period. Thus, three different aspects will be considered: the diplomatic relations (Russia became the first country to recognize the Spanish liberal revolution, its new Parliament and its Constitution, by the Treaty of Friendship, Union and Alliance signed by the Tzar Alexander in 1812), the reciprocal military influence and support, and economic and trade relations. Эта статья имеет своей целью рассмотрение того, как испанская пресса оценивала нашествие на Россию наполеоновских войск, а также различных аспектов испано-русских отношений в этот период. Мы сначала коротко проанализируем ситуацию, сложившуюся в Испании в 1812 году, частично оккупированной французской армией, стране, где уже четыре года зрел двойной конфликт: внешний – против наполеоновских завоевателей – и внутренний, между афрансесадос (профранцузски настроенная часть) и патриотами. Кроме того, в Испании в это время шла революция, которая противопоставила сторонников абсолютизма и либералов. Эта политическая ситуация повлияла на положение в испанской прессе в 1812 году. Таким образом, пресса разделилась на три большие группы: афрансесада, абсолютисты и либералы, последняя группа была особенно многочисленной и влиятельной. Затем мы изучим точку зрения испанской прессы на нашествие на Россию в 1812 году. Наконец, мы обратимся к вопросу о двусторонних испано-русских отношениях в этот период, уделив особое внимание трем аспектам: дипломатическим отношениям (Россия была первой страной, признавшей «ле Кортес» и конституцию Кадиса, благодаря подписанию в 1812 году Александром Первым соглашения о дружбе, союзе и взаимопомощи между двумя странами), военному влиянию и экономическим, в особенности торговым контактам. mar., 02 avril 2019 12:33:52 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1649 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1651 L’article analyse la production historiographique et mémorielle italienne sur la campagne de Russie de 1812. Il met en lumière comment ce « lieu de mémoire », d’abord refoulé par la tradition historiographique, devient progressivement un événement mythique qui trouve sa place dans le Panthéon des batailles du Risorgimento italien, qui culmine lors des célébrations du centenaire de 1912. Il examine ensuite les plus récentes avancées historiographiques italiennes, qui permettent de faire le point sur le renouveau des thèmes, des approches et des interprétations de la guerre de 1812, mais aussi sur la permanence de clichés et d’idées préconçues qui entravent la mémoire de la première campagne de Russie. The author examines the evolution of the 1812 Russian Campaign memory in Italy, analyzing how this « site of remembrance », initially removed from the 19th century historiographical tradition, has been progressively integrated into the national history, to the point of looking like a heroic event that finds a place in the Pantheon of the battles of the Risorgimento. After recalling the main points that characterized the Italian participation in the 1812 Franco-Russian War, the author reviews the transformations of the image of this event after the fall of the Napoleonic empire. The essay concludes by examining current historical research and comments on the results of the recent studies that helped to revive and renew themes, approaches and interpretations of the 1812 War, which are also marked by the persistence of clichés and preconceived ideas which still tend to eclipse the first Russian campaign memory in Italy. Данная статья анализирует итальянское историографическое и мемуарное наследие о русской кампании Наполеона 1812 года. В статье освещается вопрос об этом памятном событии, которое вначале было предано забвению историографческой наукой, а затем постепенно приобрело легендарное значение, обретя своё место в пантеоне битв итальянского Risorgimento, кульминацией которого стало празднование его столетия в 1912 году. Далее в статье анализируются самые недавние итальянские историографические работы, позволяющие отметить обновление тем, подходов и интерпретаций войны 1812 года, а также постоянство клише и предвзятых мнений, связанных с первой русской кампанией. mar., 02 avril 2019 12:35:14 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1651 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1653 En se fondant sur plusieurs témoignages et diaires du début du XIXe siècle, cet article illustre, d’une part, les sentiments des Italiens vis-à-vis de la campagne de Russie, qui traduisent leur rejet de l'occupation de l'Italie par les Français et, d’autre part, présente la thèse du cardinal Pacca qui, dans ses Mémoires, donne une interprétation providentialiste de la chute de Napoléon. Based on various testimonies and diaries of the begining of the 19th century, this article illustrates, on the one hand, the feelings of the Italian people about the campaign of Russia that expresses the rejection of the occupation of Italy by the French and, on the other, presents the position of cardinal Pacca who in his Memoirs gives a providentialist interpretation of Napoleon’s fall. Опираясь на несколько свидетельств и повествований начала 19 века, эта статья иллюстрирует с одной стороны, отношение итальянцев к русской кампании Наполеона, которое передаёт их неприятие оккупации Италии французами, а с другой стороны, представляет тезис кардинала Пакка, который в своих Mémoires даёт провидческую картину падения Наполеона. mar., 02 avril 2019 12:35:56 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1653 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1655 En 1813, paraît dans plusieurs numéros du Conservateur impartial, organe du ministère des Affaires étrangères russe à Saint-Pétersbourg (en français), le témoignage d’un « témoin oculaire » anonyme sur « L’occupation de Moscou par les Français ». Il paraît en même temps en russe dans le Vestnik Evropy [Messager de l’Europe]. En 1835, de larges extraits des mêmes souvenirs sont utilisés (avec ou sans guillemets) dans La Russie pendant les guerres de l’Empire (1805-1815) par Armand Domergue, ex-régisseur du Théâtre impérial de Moscou, qui les attribue à un « seigneur russe ». En 1871 paraît à Bruxelles une Relation du séjour des Français à Moscou et de l’incendie de cette ville en 1812 par un habitant de Moscou, attribué, sur la foi de S. S. Ouvarov, au chevalier français d’Ysard de Villefort. Une version russe avait préalablement paru en 1869 dans Russkij arxiv (Les Archives russes). Nous établissons que ces trois publications, qui s’ignorent les unes les autres, remontent au même auteur, qui est certainement un « Russe français ». In 1813, the accounts of «eye-witnesses» about «The occupation of Moscow by the French» were printed in a series of editions of the Conservateur impartial, a magazine published in French by the Russian Ministry of Foreign Affairs in St. Petersburg. That same year it was published in Russian in Vestnik Evropy. In 1835, large extracts from the same accounts were presented (with and without quotation marks) in Armand Domergue’s book Russia during the imperial wars (1805-1815). He was the former manager of the Imperial theatre in Moscow and attributed them to a «Russian lord». In 1871, Description by Moscow inhabitants of the stay of the French in Moscow and of the fire of this city, attributed, on the basis of S. S. Uvarov’s remark to French chevalier d’Ysard de Villefort, was published in Brussels. A Russian translation had already been published in 1869 in Russkij arxiv. We assert that these three publications, independent from one another, are the works of one author, most likely – a «Russian Frenchman». В 1813 г. свидетельство «очевидца» об «оккупации Москвы французами» напечатано в ряде номеров Conservateur impartial, органа Министерства иностранных дел России, выходившего на французском языке в Санкт-Петербурге. В этом же году оно было опубликовано по-русски в «Вестнике Европы». В 1835 г. пространные отрывки из тех же воспоминаний приведены (в кавычках и без кавычек) в книге Армана Домерга, бывшего управляющего Императорским театром в Москве, «Россия во время имперских войн (1805-1815)». Домерг приписывает их «русскому барину». В 1871 г. в Брюсселе выходит «Описание жителем Москвы пребывания французов в Москве и пожара этого города», приписанное на основе заметки С. С. Уварова французскому шевалье д'Изару де Виллефору. Русский перевод появился в 1869 г. в «Русском архиве». Мы установили, что эти три публикации, оставшиеся неизвестными друг другу, восходят к одному автору, по всей вероятности – «русскому французу». mar., 02 avril 2019 12:36:57 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1655 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1656 Astolphe de Custine a visité la Russie en 1839, l’année où on y fêtait le 25e anniversaire de la victoire de 1814. C’est pourquoi le thème de 1812 apparaît dans le texte de La Russie en 1839 où il aide Custine à souligner encore une fois les défauts des Russes tels que l’hypocrisie et la cruauté. Il devient tout à fait explicite dans l’Appendice du livre qui en est une partie importante et destinée à rester dans la mémoire des lecteurs, comme tous les fragments placés à la fin d’un texte quelconque. L’appendice raconte deux histoires de Français captifs en Russie en 1812. Toutes les deux sont présentées comme véridiques et entendues par l’auteur de la bouche de leurs héros. Or, il s’avère que, premièrement, les deux narrateurs sont en réalité peu fiables et que, deuxièmement, Custine s’est basé dans ses descriptions des horreurs de la captivité, non sur les récits des témoins oculaires, mais sur des livres ou, plus exactement, sur un seul livre, celui de Philippe de Ségur, qu’il cite d’ailleurs explicitement dans La Russie en 1839, mais à une autre occurrence. Ce livre raconte les souffrances, non des Français captifs, mais des Français libres se repliant vers la frontière de la Russie. Si Custine s’est servi des citations de Ségur, plus tard un compilateur habile, Jean-Juste-Étienne Roy s’est servi des citations de Custine lui-même pour broder une histoire de captivité que des chercheurs en Russie prennent jusqu’aujourd’hui pour un récit véridique. Les deux tableaux placés à la fin de l’article démontrent les parallèles entre Ségur et Custine et entre Custine et Roy. Astolphe de Custine visited Russia in 1839, the year when the 25th anniversary of the victory of 1814 was celebrated. That is why the theme of 1812 appears in the text of La Russie en 1839 and it helps Custine to emphasize once again the defects of the Russians such as hypocrisy and cruelty. It becomes quite explicit in the Appendix of the book which is an important part and supposed to remain in the reader's memory, like all the extracts placed at the end of any text. In the Appendix, we can read two stories of French prisoners in Russia in 1812. Both are presented as truthful and registered by the author straight from their heroes. However, it turns out that, first, the two narrators are unreliable and secondly, in his descriptions of the horrors of captivity, Custine didn't rely on eyewitness accounts but on books or more exactly one book, written by Philippe de Ségur, whom he also quotes explicitly in La Russie in 1839 but in other cicumstances. This book relates the sufferings of free French soldiers retreating towards the Russian border but not those of French prisoners. If Custine used quotations from Ségur, a clever compiler called Jean-Juste-Etienne Roy later used quotes from Custine himself to embroider a story of captivity, which up to now researchers in Russia have believed to be a true story. The two depictions at the end of the article show the parallels between Segur and Custine as well as Custine and Roy. Астольф де Кюстин посетил в Россию в 1839 году, когда отмечался 25-летний юбилей победы над Наполеоном в 1814 году. Поэтому тема войны 1812-1814 годов занимает в его книге «Россия в 1839 году» немалое место. Кюстин обращается к воспоминаниям о войне, чтобы еще раз подчеркнуть отрицательные черты русских: жестокость и лицемерие. Особенно явственно это видно в «Приложении», завершающем книгу и остающемся в памяти читателя. Кюстин приводит здесь рассказы двух своих собеседников – французов, побывавших в русском плену. Рассказы эти поданы как абсолютно достоверные, между тем, если всмотреться внимательнее, оказывается, что оба рассказчика принадлежат к числу малодостоверных, а детали их бедствий в плену, сообщаемые Кюстином, почерпнуты им из книг, а точнее из единственной книги, Филиппа де Сегюра, на которую он ссылается в другом месте, причем Кюстин смещает акценты. У Сегюра описаны страдания французов отступающих, но свободных, а у Кюстина – попавших в плен. Кюстин черпал детали из книги Сегюра. Спустя полтора десятка лет после выхода его «России в 1839» умелый компилятор, Жюст-Жан-Этьенн Руа, дословно переписал целый ряд пассажей Кюстина и выдал их за воспоминания воевавшего в России французского врача, которые некоторые исследователи в России до сих пор считают подлинными. Статья завершается двумя таблицами, где показаны параллельные места из Сегюра и Кюстина и из Кюстина и Руа. mar., 02 avril 2019 12:38:08 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1656 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1658 indisponible mar., 02 avril 2019 12:40:34 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1658 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1659 indisponible mar., 02 avril 2019 12:42:40 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1659 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1660 indisponible mar., 02 avril 2019 14:53:53 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1660 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1661 indisponible mar., 02 avril 2019 14:54:53 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1661