https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/2050 Numéros fr mer., 02 oct. 2019 13:34:49 +0200 lun., 13 févr. 2023 15:09:01 +0100 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/2050 0 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/2087 mer., 25 déc. 2019 14:58:56 +0100 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/2087 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/2054 Cet article tente de donner une brève description du phénomène que représente le cosmisme russe, et une projection de ses principales idées dans l’époque contemporaine. Nous avons présenté les principales idées de ses deux grandes tendances, la tendance scientifique et la tendance religieuse et philosophique, qui, malgré les traits spécifiques de chacune d’entre elles, ont des fondements communs. C’est l’idée d’une évolution orientée, une façon d’aborder la vie, la conscience, le travail humain, comme des facteurs de néguentropie, les idées de régulation de la nature et de la noosphère, avec lesquelles sont en correspondance les idées de divino-humanité, d’unitotalité, de justification de l’histoire, représentées dans le cosmisme chrétien, l’exigence d’une science éthiquement responsable, la conception de l’art comme création de vie. On voit comment la philosophie du cosmisme tente de construire des ponts entre l’image religieuse et l’image scientifique du monde, jetant les bases d’une œuvre créatrice à l’échelle planétaire. On a esquissé une comparaison entre les idées du cosmisme et celles du trans-humanisme. The article is a brief description of the phenomenon of Russian cosmism and the projection of its main ideas in present time. It presents the main ideas of the two branches of cosmism, scientific and religious-philosophical each of them possessing specifics features despite their essential unity. Analyses are given of the main cosmist ideas: that development is orientated; that life, consciousness, human labour can be seen as a factor of negentropy. The idea of regulating nature and the noosphere, which are represented in Christian cosmism, ideas of the justification of history, a demand for ethical responsibility of science, the concept of art as creating life, all these aspects of Russian cosmism are discussed. This article shows that the philosophy of cosmism strives to build a bridge between scientific and religious representations of the world, laying the foundation of a creative planetary action. A comparison is made of cosmism ideas and transhumanism. Статья представляет собой опыт краткого описания феномена русского космизма и проекции основных его идей на современность. Представлены основные идеи естественнонаучной и религиозно-философской ветвей космизма, обладающих при всей специфике каждой из них сущностным единством. Это идея направленности развития, трактовка жизни, сознания, труда человека как фактора нэгэнтропии, идеи регуляции природы и ноосферы, с которыми корреспондируют представленные в христианском космизме идеи богочеловечества, всеединства, оправдания истории, требование этической ответственности науки, концепция искусства как жизнетворчества. Показано, что философия космизма стремится выстроить мост между научной и религиозной картинами мира, создавая основу созидательного планетарного действия. Проведено сопоставление идей космизма и трансгуманизма. mer., 02 oct. 2019 13:41:26 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/2054 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/2070 Depuis le milieu des années 1980, ce qu’on appelle le « cosmisme russe » s’est répandu en Russie sans rencontrer d’obstacle et est devenu extrêmement populaire. Défini comme « un courant scientifique et philosophique au sein de la culture russe » et un élément essentiel de l’« idée russe », le cosmisme est fondé sur une vision holiste de l’univers qui présuppose une évolution théologiquement déterminée. L’humanité apparaît comme devant être un facteur décisif dans l’évolution cosmique – comme conscience cosmique, acteur décisif et possibilité d’aller vers la perfection. Ce concept hautement spéculatif – présenté dans une terminologie vague et assez anachronique dans sa foi anthropocentrique dans le progrès – est malgré tout loin d’être une école philosophique » unifiée comme l’entend l’histoire des disciplines académiques. Les principaux « représentants » du « cosmisme russe », Nikolaï Fiodorov, Konstantin Tsiolkovski et Vladimir Vernadski ne se considèrent pas comme appartenant à une tradition intellectuelle commune et leurs conceptions du monde diffèrent considérablement. Tout cela, le terme « cosmisme russe » lui-même et ce qu’il recouvre – une construction idéologique hybride qui combine la para-science, l’occultisme, l’idéologie du New Age et le courant des nouveaux « constructeurs de Dieu » – prend sa source dans la période soviétique tardive et a nourri un discours national sur l’identité russe dans la Russie post-soviétique. Le cosmisme russe paraît être un cas typique « d’invention d’une tradition » (Eric Hobsbawm), dont le but est également de soutenir une tradition d’invention. Since the mid-1980s «Russian cosmism» achieved unimpeded dissemination in Russia and attained enormous popularity. Defined as «a scientific and philosophical current within the Russian culture» and an essential part of the «Russian idea», the cosmism is based upon a holistic view of the universe which presupposes a teleologically determined evolution. Humanity appears destined to become a decisive factor in cosmic evolution – a cosmic self-consciousness, active agent and potential perfector. This highly speculative concept – couched in vague terminology and rather anachronistic in its anthropocentric belief in progress – is, however, far from being a unified «philosophical school» in the sense of an academic history. The main «representatives» of the «Russian cosmism», Nikolai Fiodorov, Konstantin Tsiolkovsky, and Vladimir Vernadsky did not consider themselves part of a common intellectual tradition and differ fundamentally in their worldviews. Both the term «cosmisme russe» as well as the concept – an hybrid ideological construction which combines para-science, occultism, New Age-ideology, and neo-bogostroitel'stvo – originated in the late Soviet period and have fed into a nationalist discourse about Russian identity in post-Soviet Russia. «Cosmisme russe» turns out to be a typical case «of invention of a tradition» (Eric Hobsbawm), whose purpose is also to support a tradition of invention. С середины 80-х годов прошлого века так называемый «русский космизм» беспрепятственно распространился в России и стал весьма популярен. Определяемый как научно-философское течение в русской культуре и как существенный элемент «русской идеи», космизм основывается на теории эволюционных дыр во Вселенной и предполагает поэтому определённую теологическую эволюцию. Человечество представляет собой решающий фактор в космической эволюции, как космическое сознание и как основной персонаж, дающий возможность достижения совершенства. Эта весьма спекулятивная концепция, выраженная в смутной и достаточно анахроничной терминологии со своей антропоцентричной верой в прогресс, однако отстоит довольно далеко от единой философской школы, как мы привыкли её понимать из истории академических дисциплин. Основные представители русского космизма: Николай Фёдоров, Константин Циолковский и Владимир Вернадский не считали себя принадлежащими к общей интеллектуальной традиции, и их концепции мира сильно отличались друг от друга. Термин «русский космизм» как концепция – это идеологический гибрид, соединяющий в себе параллельную науку, оккультизм, идеологию Нью Эйдж и течение новых «богостроителей». Он берёт начало в позднем советском периоде, питая понятие русского самосознания в постсоветской России. Русский космизм является типичным примером «выдуманной традиции» (по определению Эрика Хобсбаума), цель которой поддержать саму эту традицию. mer., 25 déc. 2019 14:38:18 +0100 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/2070 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/2072 Nos thèses esquissent un programme de recherche sur le rapport entre le cosmisme russe et le modernisme. Nous proposons de voir le premier comme une construction historiographique qui sert à assurer une continuité de la culture russe par-delà les ruptures de son histoire. Le cosmisme apparaît comme une cristallisation du contexte moderniste caractérisé par le télescopage des représentations scientifiques nouvelles avec des théories ésotériques résurgentes. Des interprétations « planétaires » et « trans-planétaires » qui naissent alors sont appréhendées et regroupées rétroactivement comme traits caractéristiques du cosmisme. Organicistes et holistes, se nourrissant avant tout des paradigmes énergétiste et évolutionniste, ces interprétations font parfois appel à la tradition utopique et sa mythologie de l'Homme Nouveau et de la Nouvelle Humanité. La doctrine de Nikolaï Fiodorov est au centre de cette constellation d'idées. Le principe éthico-anthropique lui est propre qui pose l'Homme comme le facteur actif de l'Univers et son anti-entropie. Pour conclure, nous proposons de placer le cosmisme russe dans son contexte proche (la Naturphilosophie allemande) et élargi (théories francophones de l'évolution aux XVIIIe-XIXe siècles et futurologie anglophone aux XIXe-XXe siècles). Our theses outline a program of research on the relationship between modernism and the Russian cosmism. We propose to see the first as a historiographic construction which is used to ensure a continuity of Russian culture beyond the ruptures in its history. The cosmism appears as a crystallization of the modernist context characterized by the collision of the new scientific representations with resurgent esoteric theories. «Global» and «trans-planetary» interpretations that appear at that time are seen and retrospectively grouped as characteristic features of the cosmism. Organicist and holist, feeding primarily from energetic and evolutionist paradigms, these interpretations sometimes appeal to the utopian tradition and mythology of the new man and the new humanity. The doctrine of Nikolaï Fedorov is at the center of this constellation of ideas. The ethico-anthropic principle which is characteristic of it declares man being an active factor in the universe and its anti-entropy. To conclude, we propose to look at the Russian cosmism in a close context (the German Naturphilosophie) and in an expanded one (francophone theories of evolution in the eighteenth-nineteenth, English futurology in the 19th-20th centuries). Наша статья намечает исследовательскую программу о соотношении русского космизма и модернизма. Мы предлагаем видеть в первом историографическую конструкцию, которая обеспечивает преемственность русской культуры вне исторических разрывов. Космизм выступает как кристаллизация модернистского контекста, характеризующаяся соединением новых научных представлений с оживающими эзотерическими теориями. Возрождающиеся «планетные» и «межпланетные» интерпретации трактуются и группируются в обратной связи как характерные черты космизма. Общей питательной средой являются энергетические и эволюционные парадигмы, напоминающие порой утопическую традицию и мифологию «нового человека» и «нового человечества». Доктрина Николая Фёдорова находится в центре этого созвездия идей. Этикоантропический принцип – основа его теории, которая определяет человека как активного фактора Вселенной и её антиэнтропии. В заключение мы предлагаем рассматривать русский космизм в его контексте, близком к немецкой натурфилософии, расширив границы засчёт франкоязычных эволюционистских теорий 18-19 веков и англоязычной футурологии 19-20 вв. mer., 25 déc. 2019 14:42:50 +0100 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/2072 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/2073 Le présent article étudie les fondements philosophiques et religieux de la vision du monde et de la destinée humaine du poète et visionnaire russe Daniil Andréiev (1906-1959) dans son traité mystique La Rose du monde. Ses intuitions révèlent une parenté avec le cosmisme russe, et plus généralement avec les penseurs russes qui prônent un christianisme actif (Soloviov, Fiodorov). Comme eux, il considère que la création demeure inachevée. Andréiev considère que la religion authentique est un « projet », car elle exige la participation de l’homme à la construction d’un monde plus parfait. L’homme doit être le « co-créateur » de Dieu, vocation qui rend justice à l’idée d’une nature humaine créée à l’image de Dieu. Cette conviction se trouve au fondement du projet de La Rose du monde, une ère de l’histoire terrestre qui sera caractérisée par le triomphe de la fraternité et de la créativité humaine, et qui adviendra au terme d’un processus graduel qui permettra la subordination croissante de la matière à l’esprit et l’amélioration de la nature humaine. This article examines the foundations the philosophical and religious vision of the world of the poet and visionary Russian Daniil Andreev (1906-1959) and his view of human destiny as it is exposed in his mystical treatise The Rose of the World. His fundamental insights are close to those of Russian cosmism, and more generally to those Russian religious thinkers who advocate an active Christianity (Solovyov, Fiodorov). Like them, he considers that God's creation remains unfinished. Andreev considers authentic religion to be a «project» where man actively participates in the building of a more perfect world. The man must be a «co-creator» to God, a view that is coherent with the idea that man was created in the image and likeness to God. This belief underlies the project of The Rose of the World, an era of Earth's future history characterized by the triumph of the fraternity and human creativity. It will emerge at the end of a gradual process that will witness an increasing subordination of matter to spirit, and an improvement of human nature. В предлагаемой статье изучаются философские и религиозные основы видения мира и судеб человечества у русского поэта и мистического мечтателя Даниила Андреева (1906-1959) в его трактате Лицо мира. Его интуитивные поиски обнаруживают родственность с русским космизмом и русскими мыслителями, проповедовавшими активное христианство (Соловьёв, Фёдоров). Как и они, Д. Андреев полагает, что работа Создателя не окончена. Андреев считает, что аутентичная религия – это «проект», поскольку она требует участия человека в строительстве более совершенного мира. Человек должен быть «соавтором» Создателя, это призвание оправдывает идею божественной природы человека, созданного по образу и подобию Божию. Это убеждение лежит в основе проекта Розы мира, эры земной истории, которая станет победой всеобщего братства людей и созидания. Это время наступит в результате постепенного процесса, позволяющего обеспечить растущее подчинение материи разуму и улучшение человеческой природы. mer., 25 déc. 2019 14:44:49 +0100 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/2073 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/2075 L’article pose la question de l’inscription de la pensée de Jacob Golossovker (1890-1967) dans la tradition du cosmisme russe. Cette proximité s’explique en grande partie par leur enracinement commun dans la culture du modernisme russe. Trois thèmes rattachent Jacob Golossovker au paradigme cosmiste : « la mort du ciel », l’idée de l’appartenance réciproque de l’homme et du monde, et la promotion d’une éthique héroïque, de l’idéal du philosophe-artiste qui vise à surmonter l’absurdité de l’existence par l’édification de la culture et la production de concepts et d’images capables de redonner un sens à la présence de l’homme dans le monde. Sa pensée demeure cependant étrangère à tout optimisme technocratique, et il ne croit pas à la possibilité de supprimer les contradictions liées à la situation de l’homme dans le cosmos. Les thèmes à résonance « cosmiste » doivent avant tout être envisagés dans le cadre de son projet visant à restaurer la dignité épistémologique de la pensée mythopoïétique, « le droit de rêver », sur fond d’une critique de la raison désengagée et de l’attitude instrumentale envers la nature. The article discusses the presence and meaning of some major themes of Cosmist thought in the works of the Russian philosopher and philologist Jacob Golosovker (1890-1967). As the Cosmists, his philosophy is firmly rooted in the culture of Russian modernism. This proximity is explicit in such themes as «the death of heavens», the idea of the essential participation of man to the life of the cosmos, as well as the heroic ideal of the philosopher-artist destined to overcome the absurdity of existence through a tireless activity aimed that aims the creation of a common culture and the production of symbols and images that provide meaning to the presence of man in the universe. Despite this proximity, Golosovker nevertheless rejects all forms of technocratic optimism, as he does not believe (or even considers desirable) that the contradictions of man’s existence could be ultimately overcome in some distant future. His «Cosmist» themes are to be considered as a part of his global aim of restoring the value of mythopoetic though, of the «right to dream», which he considers to be endangered by modernity’s rationalism and instrumental approach to nature. В статье ставится вопрос о возможности включения трудов Якова Головскера (1890-1967) в традицию русского космизма. Эта близость в большой степени объясняется их общими корнями, уходящими в культуру русского модернизма. Три темы привязывают Якова Головскера к парадигме космизма: «смерть неба», идея взаимной принадлежности человека и мира и выдвижение героической этики, идеал философа-художника, стремящегося преодолеть абсурдность существования, благодаря созданию культуры и производству концепций и изображений, способных придать смысл присутствию человека в мире. Его мысль однако остаётся чуждой технократическому оптимизму, он не верит в возможность устранения противоречий, связанных с положением человека в космосе. Темы «космизма» должны прежде всего рассматриваться в рамках его проекта, целью которого является восстановление научного достоинства мифопоэтической мысли, «права на мечту» на фоне критики чистого разума и потребительского подхода к природе. mer., 25 déc. 2019 14:45:37 +0100 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/2075 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/2076 Au tournant des XIXe et XXe siècles se pose la question d’un homme nouveau, à un niveau individuel et collectif. Cette réflexion comporte un aspect social, mais également des aspects mystico-philosophiques. C’est à cette question que répondent, entre autres, les poètes prolétariens. Leurs revendications sociales sont inséparables de l’élaboration d’un homme nouveau, et c’est aussi ce qu’offre le cosmisme. Le rejet de la propriété privée et de la famille, le culte des machines, l’idée que les capacités humaines peuvent être améliorées indéfiniment jusqu’à atteindre l’immortalité, le rejet de la vie sexuelle, le mépris pour la nature, tels sont les similitudes, au moins pour un moment, entre ces deux courants. Mais la période cosmiste des poètes prolétariens est courte. Au début des années 1920, certains d'entre eux protestent déjà contre le côté excessivement abstrait de ce romantisme planétaire, trop éloigné des réalités. At the turn of the nineteenth and twentieth centuries, the question of a new man arises at individual and collective levels; it has social but also mystical-philosophical aspects. The proletarian poets, among others, try to answer to that question. Their social demands are inseparable from the development of a new man, and that's also what offers the cosmism. The rejection of private property and family, the cult of the machines, the idea that human capabilities can be indefinitely improved up to achieving immortality, the rejection of sexual life, contempt for nature, such are the similarities, at least for a moment, between these two streams. But the cosmist moment of the proletarian poets is short. In the early 1920s, some of them are already protesting against the side excessively abstract of this new way of romanticism, far from the realities. На рубеже 19-20 веков встаёт вопрос о «новом человеке» в индивидуальном и коллективном смысле. Эта проблема имеет не только социальный аспект, но и мистико-философский, именно на этот вопрос отвечают в частности пролетарские поэты. Их социальные требования неотделимы от разработки образа нового человека, и такую возможность им предоставляет космизм. Отказ от частной собственности и семьи, культ машин, идея о том, что человеческие способности могут улучшаться до бесконечности, вплоть до достижения им бессмертия, отказ от сексуальной пратики, презрительное отношение к природе, таковы сходные черты обоих аспектов, по крайней мере на определённый период времени. Но «космизм» пролетарских поэтов оказался недолгим. Уже в начале 20-х годов 20-ого века некоторые из них выражают протест против слишком абстрактного планетного романтизма, далёкого от реальности. mer., 25 déc. 2019 14:46:51 +0100 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/2076 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/2078 Les idées de Nikolaï Fiodorov sont présentes en Union soviétique pour trois raisons : certains courants d'idées organisés défendent des conceptions similaires aux siennes ; quelques disciples avérés de Fiodorov promeuvent activement ses idées ; les difficultés économiques de l'URSS, et tout particulièrement la persistance de la famine, rappellent le traitement de cette matière par Fiodorov. Cette présence invite à mettre en question le caractère prétendument religieux de la philosophie de Fiodorov tout comme le caractère prétendument marxiste de l'État soviétique. The presence of Fedorov’s ideas in the Soviet Union has three reasons: some organised flows of ideas, such as bio-cosmism, defend similar conceptions to those exposed by Fedorov; some devoted followers of Fedorov actively promote his ideas; the economic difficulties of the USSR, and especially the persistence of starvation, remind Fedorov’s discussion of the matter. This presence calls into question the alleged religious nature of Fedorov's philosophy and also the alleged marxist character of the Soviet state. Идеи Фёдорова не были похоронены в советский период российской истории по трём причинам: отдельные течения организованных идей зашишали позиции, сходные с фёдоровскими, некоторые его верные ученики и последователи активно пропагандирлвали его концепции, проблема экономических трудностей страны и в особенности голода трактовалась с позиций, напоминавших подход Фёдорова к этим вопросам. Место, занимаемое этим мыслителем в советском пространстве ставит вопрос о якобы религиозном характере философии Фёдорова и якобы марксистском – советского государства. mer., 25 déc. 2019 14:47:47 +0100 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/2078 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/2079 La comparaison entre le marxisme soviétique et les doctrines religieuses est bien connue. Certes, le marxisme, dans sa forme dogmatique, est devenu « métaphysique » pour ainsi dire, et a fait la tentative non seulement d’une transformation ultime de la société, mais de la façon de rendre l’humanité immortelle et de la répandre à travers tout l’univers. Ce courant du marxisme, dans son interprétation soviétique, est bien en accord avec une tradition philosophique nationale, le « cosmisme » russe. Un bon exemple en est donné par l’enseignement de Nikolaï Fiodorov. L’effondrement de l’URSS fut une grande catastrophe pour de nombreux intellectuels russes. Ce n’était pas seulement la fin d’un rêve slavophile vieux d’un siècle, intégré au discours soviétique et qui répondait au but de la Russie qui était de sauver et diriger l’humanité ; la catastrophe avait des implications métaphysiques beaucoup plus profondes : c’était la fin du rêve que l’humanité était différente des autres espèces et qu’elle n’était pas condamnée à disparaître comme elles dans le futur. Le rêve de l’immortalité personnelle et de la résurrection des morts, telle qu’elle était prêchée par Fiodorov, devait être aussi abandonné. Et pourtant, pour certains, le rêve du « cosmisme russe » est toujours vivant, et ils croient que ces rêves peuvent un jour trouver un cadre socio-politique pour se réaliser. The comparison between Soviet Marxists and religious doctrines is well known. Indeed, Marxism, in its dogmatic form, became «metaphysical», so to speak, and provided the template not just of the ultimate change of society but how to make humanity immortal and spread it all over the universe. This streak of Marxism, in its Soviet interpretation, fit well into Russia’s native philosophical tradition, Russian « cosmism ». A good example here could be the teaching of Nikolai Fedorov. The collapse of the USSR was a great catastrophe for many Russian intellectuals. It was not just the end of the century-old Slavophile dream integrated into Soviet discourse, and which ensured Russia’s goal in saving and leading humanity; the catastrophe had much deeper metaphysical implications: it was the end of the dream that humanity was different from other species and would not disappear in the future, as was the case with other species. The dream of personal immortality and resurrection of the dead, as was preached by Fedorov, was also to be forsaken. Still, for others, the dream of « Russian cosmism » is still alive, and they believe that these dreams would find an appropriate socio-political setting in the future. Советский марксизм нередко сравнивают с религиозными доктринами. Разумеется, марксизм в его догматической форме стал чем-то метафизическим, сделав даже попытку не только окончательно преобразовать общество, но и сделать человечество бессмертным, расселив его по всей Вселенной. Это марксистское течение в его советской интерпретации полностью соответствует национальной философской традиции, русскому космизму. Труды Николая Фёдорова являются тому хорошим примером. Распад СССР стал настоящей катастрофой для многих русских интеллектуалов. Это был не только конец вековой славянофильской мечты, включённой в риторику советской эпохи, когда мессианская роль России как спасительницы и руководительницы всего человечества вполне отвечала поставленным задачам. Упомянутая катастрофа имела и более глубокие метафизические последствия: она означала конец мечты о том, что человек отличается от других видов живых существ и поэтому не исчезнет и в будушем, как это случилось в прошлом с некоторыми животными. Мечту о личном бессмертии и воскрешении из мёртвых в том виде, в котором она представлена у Фёдорова, тоже пришлось оставить. Однако для некоторых мечта о русском космизме по-прежнему жива, и они верят, что однажды эти мечты смогут обрести социально-политические рамки для своего воплощения. mer., 25 déc. 2019 14:49:15 +0100 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/2079 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/2081 Dans la version qu’il donne de l’idée selon laquelle la Russie, pour être comprise correctement, devrait être comprise comme une puissance eurasienne plutôt qu’européenne ou asiatique, Nikolaï Fiodorov reprend et développe des idées venues d’une tradition de la pensée russe, celle des slavophiles au XIXe siècle ; elle préfigure aussi quelques-unes des théories qui seront avancées plus tard par les émigrés participant au mouvement eurasien des années 1920 et 1930, tout comme plus récemment par des penseurs néo-eurasiens post-soviétiques, à la fin du XXe siècle et au tout début du XXIe. Notre analyse se concentre sur l’importance du Pamir et le rôle de Constantinople dans la pensée de Fiodorov, et sur la réception tantôt positive tantôt négative de ses idées chez ses compatriotes émigrés, les Eurasiens. Par ses arguments en faveur de la centralité de l’Eurasie dans l’histoire humaine, Fiodorov définit la mission de la Russie comme étant celle de mener le projet d’une réunion future de toute l’humanité dans la même tâche de transformation du cosmos. In his version of the idea that Russia should properly be understood as a Eurasian, rather than European or Asian power, Nikolai Fedorov draws on and extends ideas from the nineteenth century Slavophile tradition of Russian thought, and foreshadows some of the positions later advanced by the émigré Eurasianist movement of the 1920s and 30s as well as by more recent post-soviet Neo-Eurasian thinkers of the late twentieth and early twenty-first century. Discussion will focus on the idea of the Pamir mountains and the role of Constantinople in Fedorov’s thought, and the positive and negative reception of his ideas by the expatriot Eurasianists. Through his arguments for the centrality of Eurasia in human history, Fedorov defines Russia’s task to lead the project of the future unification of all humanity in the transformation of the cosmos. В своей версии, по которой, чтобы понять Россию по-настоящему, её надо рассматривать не как европейскую или азиатскую державу, а как евразийскую, Фёдоров берёт и развивает традиционные для русской мысли идеи, заложенные ещё славянофилами в 19-ом веке. Они предваряют более поздние теории, развитые русской эмиграцией, принимавшей участие в евразийском движении в 20-е годы прошлого века. В дальнейшем эти идеи были подхвачены неоевразийцами постсоветского периода в конце 20-го – начале 21-ого века. Наш анализ сконцентрирован на важной роли Памира и Константинополя в мировоззрении Фёдорова, а также на восприятии то позитивном, то негативном его идей у соотечественников эмигрантов евразийцев. Используя аргументы в пользу центрального места, занимаемого Евразией в истории человечества, Фёдоров определяет миссию России как объединяющего начала для всего человечества в будущем, чтобы преобразовать космическое пространство. mer., 25 déc. 2019 14:50:25 +0100 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/2081 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/2083 Cet article est consacré aux problèmes de territoire, de paysage et d’ethnicité qui sont au centre des écrits de Lev Nikolaïevitch Goumiliov (1914-1994). Fils de deux des plus grands poètes de la Russie du XXe siècle (Nikolaï Goumiliov et Anna Akhmatova), Goumiliov, qui passa treize années de sa vie dans les camps de travail staliniens, fut une figure intellectuelle marquante de la dernière période de l’Union soviétique. On verra dans la présente étude comment Goumiliov a développé une théorie « scientifique » de l’etnos en tant qu’élément de paysage, sur la base de principes naturels et environnementaux. On se penchera aussi sur la façon dont il a appliqué ces derniers pour tirer des conclusions politiques bien précises sur les relations interethniques dans l’Union soviétique de son temps – et les dérives antisémites entraînées par sa conception de l’etnos comme niche « écologique ». Vers la fin de sa vie, Goumiliov déclara que chacun devait reconnaître les frontières traditionnelles – tant spatiales que temporelles – qui constituent son identité ethnique et avoir une idée nette de ce qui sépare son groupe des autres. Le salut ne pouvait venir que de la « mozaïcité » [mozaičnost’], ou diversité, qui caractérisait naturellement en tous lieux l’ethnicité et qui était « la forme optimale de l’existence humaine » et qui lui avait permis de survivre. This article is devoted to the notion of territory, landscape and ethnicity problems that are at the center of the writings of Lev Nikolaevich Gumilev (1914-1994). Son of two of the greatest poets of the twentieth century Russia (Nikolai Gumilev and Anna Akhmatova), Gumilev, who spent 13 years of his life in the Goulag, was a prominent intellectual figure of the last period of the Union Soviet. We will see in this study how Gumilev developed a theory of «scientific» etnos as part of landscape, based on natural and environmental principles. It will also look at how he applied them to specific political conclusions on the interethnic relations in the Soviet Union of his time - and anti-Semitic positions driven by his conception of the etnos as «green» niche. Towards the end of his life, Gumilev declared that everyone should recognize traditional boundaries – both spatial and temporal – which constitute its ethnic identity and have a clear idea of what separates his group of others. Salvation could only come from the «mozaicite» [mozaičnost’], or diversity, which naturally characterized ethnicity in any place and was «the optimal form of human existence» which enabled humanity to survive. Эта статья посвящена территориальным, географическим и этническим проблемам, занимающим центральное место в трудах Л.Н. Гумилёва (1914-1994). Сын двух великих русских поэтов Николая Гумилёва и Анны Ахматовой, Лев Гумилёв провёл тринадцать лет в сталинских лагерях. Он стал значительной интеллектуальной фигурой в последний советский период. В настоящей работе мы увидим, как он развивает «научную» историю этноса, как географического элемента, пейзажа на базе естественных принципов окружающей среды. Мы также остановимся на том, как именно он применяет эти принципы, чтобы сделать очень чёткие политические выводы о межэтнических отношениях в Советском Союзе той эпохи: антисемитские бредни в его концепции этноса как «экологической» ниши. В конце жизни Лев Гумилёв заявлял, что каждый должен признать традиционные границы, как пространственные, так и временные, что составляет этническое самосознание индивидуума, отделяющее его группу от других. А спасение может придти только от мозаичности или разнообразия, которые естественно характеризуют этничность, являющуюся «оптимальной формой» человеческого существования, позволившей ему выжить. mer., 25 déc. 2019 14:51:29 +0100 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/2083 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/2085 Philosophe et ingénieur, Konstantin Tsiolkovski a longtemps été présenté par le pouvoir soviétique comme l’un des « pères » de la conquête spatiale. Aujourd’hui encore, ses citations et sa figure sont mises en exergue par un pouvoir russe ayant à cœur de mettre en scène le « renouveau » d’une certaine idée de la puissance technico-scientifique héritée de l’Union soviétique. Cet article présente les différentes étapes de ce processus de mobilisation de la figure et de la pensée de K. Tsiolkovski au bénéfice de diverses entreprises politiques et géopolitiques, de la fin du XXe siècle jusqu’à nos jours. Philosopher and engineer, Konstantin Tsiolkovsky has long been presented by the Soviet power as one of the «fathers» of the conquest of space. Even today, his figure and quotations from his works are highlighted by a Russian power having at heart to put in the foreground the «renewal» of a certain idea of the technical-scientific power inherited from the Soviet Union. This article presents the different steps of this process of mobilization around the figure and the thought of K. Tsiolkovsky for the benefit of various political and geopolitical enterprises, from the end of the twentieth century up to our days. Философ и инженер, Константин Циолковский долгое время изображался советской властью как один из «отцов» завоевания космоса. Ещё и сегодня цитаты из его трудов и сама его личность выдвигаются властью на передний план из-за желания представить «возрождение» идеи о научно-технической мощи, унаследованной от Советского Союза. В статье рассматриваются различные этапы этого процесса использования личности и взглядов Константина Циолковского для различных политических и геополитических предприятий с конца 20-го века до наших дней. mer., 25 déc. 2019 14:53:31 +0100 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/2085 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/2093 mer., 25 déc. 2019 15:25:12 +0100 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/2093 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/2088 mer., 25 déc. 2019 15:12:46 +0100 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/2088 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/2090 mer., 25 déc. 2019 15:14:33 +0100 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/2090 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/2091 mer., 25 déc. 2019 15:16:33 +0100 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/2091 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/2144 lun., 17 févr. 2020 19:36:29 +0100 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/2144 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/3153 lun., 27 déc. 2021 18:26:10 +0100 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/3153