https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/198 Numéros fr ven., 08 juin 2018 13:03:00 +0200 lun., 13 févr. 2023 15:03:11 +0100 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/198 0 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/199 ven., 08 juin 2018 13:03:38 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/199 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/200 ven., 08 juin 2018 13:04:12 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1504 indisponible mar., 26 mars 2019 12:01:01 +0100 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1504 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1506 Homme de lettres, écrivain et philosophe des Lumières en Russie, Alexandre Radichtchev est surtout connu comme l’auteur du Voyage de Pétersbourg à Moscou, dans lequel il critique l’autocratie et condamne le servage. S’intéressant vivement aux questions économiques de son temps, il a rédigé entre autres, pendant son exil en Sibérie en 1792, un mémoire spécialement consacré au commerce russo-chinois à Kiakhta, intitulé Lettre sur le commerce de Chine. Nous analysons dans cet article les considérations originales qu’il y consigne sur les opportunités et les inconvénients que représentaient ces échanges pour la Russie, l’économie de l’Empire et la vie des habitants de la Sibérie. Ce texte est précieux pour saisir l’évolution des relations entre la Russie et la Chine à la fin du XVIIIe siècle, mais aussi pour connaître la pensée de Radichtchev en tant que précurseur de l’économie politique en Russie. Alexander Radiščev, Russian man of letters, writer, and philosopher of the Enlightenment, became famous with his book Journey from Petersburg to Moscow (1790), in which he criticized autocracy and serfdom. He was keenly interested in the economic issues of his time and also wrote during his exile in Siberia in 1792 a work especially devoted to the Russian-Chinese trade in Kiakhta. Here, he highlights the opportunities and the drawbacks for Russia in developing trade with China, and the impact of such trade on the national economy and the way of life of the Siberian people. In this article Radiščev’s Letter on trade with China is thus analyzed as a valuable source for our understanding both of the specific context of the relations between two neighboring empires in the late eighteenth century and also of Radiščev’s own role as a precursor of economics in Russia. В 1790 г. русский писатель и философ-просветитель Александр Радищев опубликовал свое знаменитое «Путешествие из Петербурга в Москву», в котором он выступил с резким осуждением самодержавия и крепостного права. Его перу принадлежит также политико-экономический трактат «Письмо о Китайском торге», созданный им во время сибирской ссылки в 1792 г. В нем содержатся оригинальные рассуждения Радищева о значении кяхтинской торговли и ее перспективах для России как империи и в частности для жителей Сибири. В нашей статье это произведение рассматривается как ценный источник для изучения истории русско-китайских отношений в конце XVIII в., позволяющий также лучше ознакомиться с воззрениями Радищева как предтечи формирования экономической науки в России. mar., 26 mars 2019 12:17:08 +0100 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1506 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1508 Ce texte explore les attitudes dans le domaine de l’éducation, de la culture et de la religion des conservateurs russes confrontés aux lointaines régions « exotiques » du monde. Je cherche à démontrer que l’intérêt grandissant des hommes d’État, des hommes d’Église et des personnalités de notoriété publique russes envers ces régions fut stimulé, pour une grande part, par une nouvelle perception des peuples d’Afrique et d’Asie qui les transformait en « petits frères » de l’Empire russe souhaitant se mettre sous sa tutelle et sa protection. Cette idée était fondée sur la présumée affinité spirituelle de ces groupes ethno-confessionnels avec la Russie qui en faisaient des candidats potentiels à la conversion à l’orthodoxie. Les actions des conservateurs russes les plus influents sont ainsi analysées en connexion avec des événements tels que les expéditions russes en Abyssinie, la création de la Société impériale orthodoxe de la Palestine, et la mission des Nestoriens au nord de la Perse. The essay deals with the educational, cultural, and religious activities of the Russian conservatives related to the remote “exotic” regions of the world. In my work I seek to demonstrate that the growing interest of Russian statesmen, ecclesiastics, and public figures to these areas was stimulated to a large extent by the new notion of the African and Asian peoples as the "little brothers" of Russian Empire who were in need of its tutelage and protection. This notion was based on the idea of the alleged spiritual affinity of these ethno-confessional groups to Russia which made them potentially ripe for conversion to Orthodoxy. The activities of prominent Russian conservatives are analyzed in connection with such events as the Russian expeditions to Abyssinia, the establishment of the Imperial Orthodox Palestine Society and the mission to the Nestorians of North Persia. В статье рассматриваются религиозные, культурные и просветительские начинания русских консерваторов, связанные с деятельностью в отдaлëнных «экзотических» регионах мира. Согласно моей концепции, возросший интерес русских государственных, церковных и общественных деятелей к данным регионам основывался во многом на новой системе представлений о народах Азии и Африки как о «младших братьях Российской империи», нуждавшихся в покровительстве и защите. Подобное восприятие, в свою очередь, базировалось на идее о предполагаемой духовной близости данных народов к России и возможном обращении их в православие. В статье анализируется деятельность известных русских консерваторов в контексте важных исторических событий конца XIX – начала XX в. (установление связей России и Эфиопии, основание Императорского Православного Палестинского общества и миссии для несториан Северной Персии). mar., 26 mars 2019 12:18:19 +0100 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1508 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1510 Créées respectivement fin 1906 (Revue du Monde musulman), en 1911 (The Moslem World) et en 1912 (Mir Islama), ces trois revues d’islamologie sont les organes d’institutions de puissances impériales administrant des peuples musulmans (sociétés savantes pour les revues française et russe ; institution missionnaire évangéliste pour The Moslem World). Elles se rattachent d’avantage à l’« orientalisme pratique » qu’à une tradition purement académique, et s’intéressent au monde présent tout en ayant un caractère savant. Observer le traitement réservé aux musulmans de Russie dans les trois revues permet de préciser leurs points de convergence et de divergence. En particulier les périodiques français et russe qui leur accordent plus de place rendent compte régulièrement de la presse musulmane de Russie et s’intéressent au progrès de la culture européenne, mais le font différemment. Les trois revues s’opposent aussi par leur ton, par l’engagement politique de certains de leurs contributeurs et par la personnalité de leurs directeurs : Alfred Le Chatelier, le Révérend Samuel Zwemer et l’académicien Vassili Barthold pour les quatre premiers volumes de Mir Islama. Created respectively at the end of 1906 (Revue du Monde musulman), in 1911 (The Moslem World) and in 1912 (Mir Islama), these three Islamologist journals were the organs of mighty Imperial powers. Observing the treatment reserved for Russia’s Muslims in these three reviews helps identify points of convergence and divergence. The three reviews differ in their tone, the political sympathies of some of their contributors and the personalities of their directors. Три исламоведческих журнала основанных соответственно в конце 1906 года (Revue du Monde musulman), в 1911 году (The Moslem World) и в 1912 году (Мир Ислама), являлись органами учреждений имперских держав управлявших мусульманскими народами (научные общества в случае французского и русского журналов; евангелическое миссионерское общество в случае The Moslem World). Они были больше связаны с нуждами практики управления или практического востоковедения, чем с чисто академической востковедной традицией и, оставаясь в рамках научных исследований, отражали, главным образом, современные проблемы. Сравнение подходов к изучению мусульман России позволяет выявить сходства и различия трëх журналoв, которые также разнятся по тону, по политическим взлядам их авторов и по особенностям личностей их редакторов, Альфреда Ле Шателье, преподобнoго Самюеля Звемера и акaдемика Василия Бартольда, выпустившего четыре первых тома Мирa Ислама. mar., 26 mars 2019 12:19:24 +0100 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1510 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1511 L’écrivain circassien et journaliste musulman Magomet-Bek Hadjetlaché (alias Kazi-Bek Akhmetoukov, alias G. Etinger, etc., 1868/1870-1929), né juif et baptisé dans l’Église orthodoxe, réinventa son identité en tant que Circassien et musulman. À ce titre, il choisit de devenir un agent de l’État et de travailler contre l’opposition musulmane, et vice-versa, ce qui lui valut le surnom d’« Azef musulman ». Donnant une nouvelle preuve de sa stratégie de vie, qui consiste à « jouer à l’Autre », et mettant l’accent sur le héros en tant que fripon franchissant les frontières sociales, politiques et culturelles en trompant les autres, l’auteur examine ses choix d’identités, ses stratégies de tromperie et les raisons de la confiance ou de la méfiance témoignée par les acteurs des côtés opposés de ces frontières (les musulmans, les agents de l’État, etc.) Dans le contexte des discussions récentes sur les spécificités de l’orientalisme russe, l’article examine la place de l’orientalisme dans l’invention de ces frontières, la signification « miroir » de l’appartenance et de l’altérité orientale/musulmane (fusionnant les idées de la nation romantique et de la race) dans les différents contextes culturels et politiques impliqués, ainsi que l’intersection d’un certain nombre d’« orientalismes » – des « distances culturelles » de type orientaliste, – formant pour Hadjetlaché à la fois l’espace des choix d’identités et l’usage de ces identités inventées comme une sorte de capital symbolique facilement monnayable dans chaque camp. A Circassian writer and Muslim journalist, Maghomet-Bek Hadjetlaché (aka Kazi-Bek Akhmetukov, aka G.Etinger, etc., ca. 1868/1870-1929) was born Jewish and baptized to Orthodoxy, but reinvented his identity as a Circassian and a Muslim. In that capacity he chose to become a State agent working against the Muslim opposition, and vice versa; hence his nickname of Muslim Azef. Presenting new evidence of his lifelong strategy of ‘playing the Other’ and taking the hero as a trickster crossing social, political and cultural borders by tricking the other(s), the author considers his choice of identities, strategies of deceit, and the reasons why actors from opposite sides of those borders (Muslims, State officials, etc.) either trusted or distrusted him. Against the background of recent discussions of Russian Orientalism’s specificities, the article examines Orientalism’s role in inventing those borders, the ‘mirrored’ meaning of the Oriental / Muslim belonging and otherness (conjoining the ideas of the romantic nation and race) in different cultural and political settings, as well as the intersection of a number of “Orientalisms” – ‘cultural distances’ of the Orientalist type, – which represented for Hadjetlaché both the space of identity choice and the place where he could make use of that invented identity as a kind of symbolic capital easily bought by each side involved. Магомет-Бек Хаджетлаше (ок. 1868/1870-1929; он же Ю. Кази-Бек Ахметуков, он же Г. Этингер), черкесский писатель и мусульманский журналист, был рожден евреем и в юности крещен, но придумал себе иную идентичность – кавказского горца и мусульманина. В этом качестве, помимо многих других его ролей, он пожелал работать для МВД против мусульманской оппозиции и, наоборот, с мусульманской оппозицией против царского режима; в итоге он получил среди мусульман прозвище «мусульманский Азеф». Приведя новые подтверждения такой трактовке его жизненной стратегии, названной здесь «игрой в Другого», автор рассматривает героя как трикстера, пересекающего социальные, политические и культурные границы посредством обмана, и исследует, что заставляло людей по разные стороны этих границ (мусульман, государственных чиновников и др.) ему доверять или не верить. В контексте недавних дискуссий о специфике российского ориентализма здесь исследуются и сами эти границы: место ориенталистских представлений в их изобретении; способы осмысления принадлежности к «Востоку» и «мусульманам», смыкающиеся с романтическим национализмом и симметричные, как выясняется, в восприятии разных представителей российских мусульман и российского государства, стоящих по разные стороны таких воображаемых границ; наконец, скрещение в российском поздне-имперском пространстве разных «ориентализмов» – «культурных дистанций» ориенталистского толка, – ставшее для Хаджетлаше как площадкой выбора идентичности, так и выгодного ее использования, превращения его изобретенной восточной инакости в своего рода символический капитал, легко покупавшийся представителями всех участвующих сторон. mar., 26 mars 2019 12:23:43 +0100 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1511 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1513 Crimée, Caucase-Transcaucasie et Sibérie inspirèrent Alexandre Pouchkine. Ces régions perçues comme « orientales » s’agrégèrent ainsi au paysage imaginaire d’une identité russe en construction : langues, cultures et mœurs de ces peuples de l’Empire trouvèrent dans son œuvre un accueil plus favorable et plus durable que la communauté de destin imposée par le fait colonial. La découverte de l’Orient par le poète s’inscrit dans un double heritage : d’une part Pouchkine fut touché par le mouvement de renaissance orientale en cours en Europe occidentale ; d’autre part il s’intéressa au patrimoine littéraire de la Russie ancienne dans lequel les descriptions des régions orientales frontalières étaient nombreuses. L’approche occidentale romantique et les représentations issues de la tradition littéraire s’enrichirent donc mutuellement : il chercha en Orient un remède contre l’ennui, une expérience de la sensualité et un moyen de se ressourcer. Il s’en servit aussi pour faire éclore une spécificité russe qui s’attachait à regarder un Orient vivant, à s’intéresser à la vie et à la culture des peuples proches géographiquement de la Russie, soit un Orient révélé par l’expérience du voyage. Pouchkine n’obtint cependant jamais l’autorisation de franchir les frontières de l’Empire : ses voyages étaient donc tous contenus dans les limites des possessions russes : ils structurent son approche de l’Orient en même temps qu’ils dessinent les contours d’un Orient impérial. Il légua en effet à ses lecteurs une série de représentations attachées aux différentes régions décrites qui servent aujourd’hui encore de références culturelles dès lors que l’on évoque les relations de la Russie à l’Orient. The Crimea, the Transcaucasian region and Siberia all inspired Pushkin. These regions, perceived as «oriental» were also part of the imaginary landscape of Russian identity as it was constructed at the time. The poet’s discovery of the Orient is part both of the Eastern renaissance ongoing in Western Europe at the time, and of ancient Russia’s literary tradition, which included a number of descriptions of Eastern frontier regions. However, Pushkin never obtained permission to cross the Empire’s borders: his journeys shaped his attitude towards the Orient at the same time that they reflected the Empire’s Eastern frontier. He bequeathed to his readers a series of representations of different regions which still serve today as cultural references when one evokes Russia’s relationship to the East. Крым, Кавказ и Сибирь вдохновляли творчество А. С. Пушкина: воспринимавшиеся как часть Востокa, литературные образы этих территорий влились в ментальный пейзаж питающий национальную идентичность. Поэт видит Восток сквозь призму двойного наследия : во-первых, в русле интереса к Востоку или «восточного ренессанса» охватившего Европу; во-вторых, вдохновляясь собственно русской литературной традициeй и богатством eë многообразных восточных описаний. Пушкину было запрещено пересекать границы империи, что определило географические рамки его Востока. В творчестве Пушкина мы находим разнообразие образов Востока, которые до сих пор ассоциируются с темой отношений России и восточных территорий. mar., 26 mars 2019 12:25:05 +0100 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1513 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1514 Comme Nabokov l’a spécifié dans la préface de l’un de ses romans, « l’Orient tout entire » le laissait « suprêmement indifferent ». Cependant, s’il se tenait à l’écart de la fascination moderniste pour l’Orient, son œuvre suggère que son intérêt s’étendait loin dans les territoires asiatiques. Le présent article est consacré au Don, son dernier roman russe, qui comprend un récit vivant d’une expédition en Asie centrale. En se focalisant sur le contexte de la vie et l’art de l’auteur, il vise à développer une interprétation de la manière dont l’Orient est représenté dans le roman. As Nabokov asserted in the preface to one of his novels, “the entire Orient” left him “supremely indifferent.” Aloof as he may have stayed from the modernist fascination with the Orient, his work suggests that the “east side of his consciousness” reached far into Asian territories. The present paper will focus on The Gift, his last novel in Russian, comprising a vivid account of a Central Asian expedition. Through the context of the author’s life and art, I aim to develop an interpretation of the ways in which the Orient is represented in the novel. Как Набоков утверждaл в предисловии к одному из своих романов, «Восток целиком» оставлял его «в высшей степени безразличным». Развивавшееся в стороне от увлечения Востоком модернистов творчество Набокова позволяет тем не менее предположить, что «восток [его] сознания» связан с далëкими азиатскими территориями. В данной статье предлагается новый взгляд на последний роман писателя, «Дар», который включает в себя подробное описание экспедиции в центральную Азию. Статья анализирует связь между разными планами изображения Востока Набоковым и ставит вопрос об их единстве. mar., 26 mars 2019 12:26:01 +0100 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1514 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1516 Cet article analyse la fonction esthétique de l’Orient dans Le Don (1938), dernier roman russe de Nabokov. L’Orient que Nabokov décrit de manière très fidèle joue un rôle particulier dans l’approche des concepts de l’imagination et de la fiction. Les jeux sur le statut du narrateur permettent à l’auteur une exploration polyphonique de l’Orient. L’article démontre comment les recherches esthétiques du texte se condensent dans cette thématique originale. This article analyses the aesthetic function of the Orient in Vladimir Nabokov’s final Russian novel The Gift (1938). The Orient that Nabokov very authentically describes has a particular role in shaping the concepts of imagination and fiction. The play on the narrator’s status lets the author explore with polyphony the Orient. This article shows how the author’s aesthetic researches condense in this original theme. В данной статье анализируется эстетическая функция Востока в романе «Дар» (1938), последнем произведении Набокова на русском языке. Восток, описываемый Набоковым максимально точно, играет особую роль в подходе к концептам воображения и вымысла в творчестве писателя. Автор использует своего рода игру со статусом нарратора, позволяющую ему полифоническое исследование Востока. В статье показывается, каким образом эстетические поиски данного текста конденсируются в выборе этой необычной тематики. mar., 26 mars 2019 12:26:49 +0100 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1516 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1518 Cet article présente l’étude morpho-sémantique de « la naturalization » des mots turcs, persans, bulgares en français et en russe, de leur évolution dans les langues d’adoption, ainsi que de l’interculturation structurelle et sémantique entre les langues de structures différentes : le turc et le persan, le français et le russe. This article is a morphosemantic analysis of the assimilation of Turkish, Persian, and Bulgar words in the French and Russian languages, of their own lexical meaning after their integration, as well as of their semantic and structural interculturalism in languages with different structures: the Turkish and the Persian languages, the French and the Russian languages. В данной статье предлагается морфемно-семантический анализ «вживания» турецких, персидских, болгарских слов в ткань русского языка и французского языка на примере переводного текста, а также их самостоятельная жизнь после лексической интеграции, их межкультурное структурно-семантическое взаимодействие как разноструктурных языков: турецкого, персидского, французского и русского. mar., 26 mars 2019 12:28:50 +0100 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1518 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1520 L’article montre le mécanisme de construction de l’image de Tachkent, capitale du Turkestan russe colonial, aux niveaux politique, visuel et littéraire du XIXe siècle au début du XXe. Du point de vue des pratiques « exotisantes » / « orientalisantes », la figure de Tachkent en tant que structure urbaine est loin d’être univoque. À partir de la transformation de la ville en centre administratif du Turkestan russe colonial, deux logiques opposées (de mise à distance et d’assimilation) se sont croisées dans le processus de (non-) exotisation de Tachkent, mettant au jour toute la complexité de l’« orientalisation » et… de l’« européisation » de la ville. En effet, l’idée de ségrégation – omniprésente, mais non explicite – se reflète dans la représentation ambiguë et polarisée de Tachkent, dont les descriptions de la partie traditionnelle (l’ancienne ville) partagent les clichés pittoresques et exotiques de Samarkand, Boukhara et Khiva, tandis que la partie de la ville proprement coloniale (la nouvelle ville russe) n’est comparable qu’à Saint-Pétersbourg. Le choix de Tachkent est intéressant du fait de sa polyvalence, qui montre l’ambiguïté du discours sur l’exotisation à mesure que le sujet assimile l’objet et construit la figure de « l’Autre exotique » à des niveaux et à des rythmes différents (d’abord hors, puis à l’intérieur de l’espace qu’il fait sien). This paper analyzes how the image of Tashkent, the capital of Russian colonial Turkestan, was built at political, visual and literary levels during the nineteenth and early twentieth centuries. From the viewpoint of “exoticizing” / “orientalizing” practices, the figure of Tashkent as an urban structure is far from unambiguous. Since the city was transformed as the administrative center of Russian colonial Turkestan, two opposing logics (of keeping at a distance and of assimilation) were intertwined during the process of (non-)exoticization of Tashkent, revealing the complexity of the “orientalization” and the “europeanization” of the city. The (omnipresent but not explicit) idea of segregation is reflected in an ambiguous and biased representation of Tashkent, whose descriptions of the traditional quarters (of the old native city) share the picturesque and exotic images inspired by Samarkand, Bukhara and Khiva, while the colonial part of the city (the new Russian town) can be compared to St. Petersburg. The choice of Tashkent is interesting because of its versatility, which shows how the argument on exoticization is ambiguous, as the subject assimilates the object and, at different levels and speeds, builds the figure of an “exotic Other”, first outside, then within the endorsed space. В статье показан механизм создания образа Ташкента, столицы русского колониального Туркестана на политическом, визуальном и литературном уровнях в конце XIX – начале XX веков. С точки зрения «экзотизирующих» / «ориентализирующих» практик, образ Ташкента как урбанистической структуры далеко не однозначен. С момента превращения города в административный центр русского Туркестана две противоположные логики – отчуждения и присвоения – переплетались в процессе (не)экзотизации Ташкента, обнаруживая всю неоднозначность процесса «ориентализации» и ... «европеизации» города. Идея сегрегации – присутствующая повсюду, но не открыто выраженная – отражается в двухсмысленных и поляризированных репрезентациях Ташкента, описания старых кварталов которого разделяют экзотизирующие клише, используемые в отношении Самарканда и Бухары, в то время как основной параллелью нового русского города выступает Санкт-Петербург. Вместе в тем, выбор Ташкента интересен именно своей неоднозначностью, показывающей амбивалентность дискурса экзотизации по мере присвоения объекта и конструирования образа «экзотического другого» на разных уровнях и в разных ритмах (сначала «вне», затем «внутри» освоенного пространства). mar., 26 mars 2019 12:29:54 +0100 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1520 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1522 Dans les années 1920, la presse spécialisée dans le cinéma soviétique regorge d’articles consacrés au thème de l’Orient au cinéma, aux « films orientaux » et à l’importance du cinéma pour l’Orient soviétique. Ces articles font référence à la fois à des films produits en URSS ou à l’étranger (films américains ou français prenant pour décor l’Orient et diffusés en URSS), à des interventions de scientifiques tels que les ethnographes plaidant pour la production de films ethnographiques sur l’Orient, et également aux discours de responsables de la propagande du Parti communiste appelant les réalisateurs à prendre en considération l’importance du public oriental pour le succès de la révolution. Cet engouement pour l’Orient se concrétise au cinéma par la création en 1928 d’une structure cinématographique appelée Vostokkino, soit Le Cinéma oriental et qui produit jusqu’en 1935 plus d’une centaine de films de genre documentaire et fictionnel. Cet article, tout en essayant de retranscrire ce que les acteurs de la vie culturelle, scientifique et politique entendait par les termes « Orient » et « oriental », décrit les raisons qui ont conduit à cet intérêt pour le cinéma oriental. Oriental topics were recurrent in Soviet cinema journals published in the 1920’s: Soviet films as well as many films produced abroad (as American or French films, for example) used oriental topics and were released in the Soviet Union. The prevalence of oriental cinema reflected both the wish of ethnographers to develop scientific films about the Orient, and the call on filmmakers from the head of the propaganda department of the Communist Party to take into consideration eastern peoples as an essential part of the Soviet audience. Most important of all, the Orient became a major aspect of Soviet cinema with the creation of the film company Vostokkino [literally “The Oriental Cinema”]. Founded in 1928 and liquidated in 1935, Vostokkino produced more than one hundred films (both fiction and non-fiction). The aim of this paper is to complete Soviet Cinema History, describing the success of oriental films for Soviet audiences and relating the creation of Vostokkino This analysis is part of an important study about the “Soviet East”, which examines interethnic relationships at the time. Советская кинематографическая пресса двадцатых годов изобилует дисскуссиями о тематике Востока в кино, о восточных фильмаx, и о значимости кинематографа для советского Востока. Пресса представляет советские и иностранныe фильмы (вышедшие в прокат в СССР американские или французские фильмы, действие которых происходит на Востоке); ссылается на выступления исследователей, например этнографов, отстаивающих производство этнографических фильмов о Востоке, а также на выстыпления представителей пропагандистких органов Коммунистической Партии, призывающие режиссёров осознать важность восточных зрителей для успеха революции. Повышенный интерес к Востоку приводит к созданию в 1928 году специфической кинематографической структуры: Востоккино. За время своего существования с 1928 по 1935 год это общество выпустилo больше стa фильмов (художественных и документальных). В этой статье мы анализируем, как деятели культуры, науки и политики представляли себе “Восток” и “людeй Востокa”. Мы также рассматриваем причины интересa к восточному кино. mar., 26 mars 2019 12:30:45 +0100 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1522 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1524 Cet article se propose d’explorer les représentations de la frontière sino-soviétique dans la culture musicale de masse de l’Union soviétique, par l’examen d’un corpus d’œuvres datant de 1935 à 1976. Une analyse des différentes séquences historiques visera à identifier le processus de périphérisation culturelle par lequel le centre tend à imposer à sa périphérie, par son contrôle sur la production culturelle, une certaine interprétation de ses rapports avec l’étranger. Nous verrons comment les représentations de la frontière orientale tendaient à refléter les impératifs géopolitiques de Moscou envers sa périphérie orientale et la région de l’Asie-Pacifique. Cet examen nous amènera à voir comment l’émergence d’une production culturelle locale dans la période postsoviétique permit de refléter le profond changement de paradigme dans les rapports frontaliers avec les voisins asiatiques. This article will explore the portrayal of the Sino-Russian border in the mass culture of the Soviet Union, through the examination of a body of songs dating from 1935 to 1976. An analysis of the different historical periods will help us explore the process of cultural peripheralization, by which the center tends to impose on its periphery, through its control of cultural production, a certain interpretation of its foreign contacts. We will see how the specific representations of the eastern border tended to reflect the geopolitical interests of Moscow towards its periphery and the Asia-Pacific region. This will lead us to consider how the emergence of a post-Soviet cultural production in the Russian Far East has tended to reflect the profound paradigm shift in its relations with Asia since 1991. Целью данной статьи является исследование образа советско-китайской границы в массовой песне советского периода путем детального изучения текстов музыкальных произведений 1935-1976 годов. Анализ различных исторических событий позволит нам лучше понять процесс культурной периферизации, посредством которой центр, контролируя выпуск культурной продукции, стремится внушить периферии своë понимание отношений с зарубежными странами. Мы видим, как изображение дальневосточной границы отражает геополитические императивы Москвы по отношению к восточной периферии и восточной Азии. Это исследование позволит нам увидеть, как возникновение местной культурной продукции в постсоветский период отражает глубокий сдвиг парадигмы в отношениях России с еë азиатскими соседями. mar., 26 mars 2019 12:31:38 +0100 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1524 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1526 Après la guerre civile (1946-1949) nombre de Grecs communistes durent émigrer en Ouzbékistan. Leurs enfants, de retour en Grèce après le départ des Colonels, forment aujourd’hui une communauté russophone non négligeable et cultivent le souvenir de la Russie soviétique où ils passèrent leur enfance et leur jeunesse. Leurs liens se maintiennent grâce à de nombreuses associations, en particulier à Athènes et à Salonique, et une presse hebdomadaire qui ne compte pas moins de huit titres qui paraissent régulièrement. Ces publications diffusent une image positive de la Russie actuelle où à côté de l’amitié entre les peuples le nationalisme russe tient toute sa place. Condamnant certes l’idéologie bolchevique, ces périodiques vouent aux gémonies le libéralisme en proposant une idéologie proche de celle de I. A. Iline et I. L. Solonevitch. L’analyse de l’évolution de cette image est l’objet de notre article. As a consequence of their defeat in the Civil War (1947-1949) 100,000 Greek communists were forced to flee their native country and take up residence in the Soviet Union. Today they form a strong Russian speaking community in Greece, united by a common experience and certain nostalgia for Soviet life. These ties are maintained through numerous cultural and social associations, especially in Athens and Salonika, as well as by a number of periodical publications. Through their press, they convey a positive image of Russia today, relying on international friendship and Russian nationalism. While these publications tend to dismiss communist ideology, they reject at the same time all kinds of liberalism, promoting an ideology inspired by the writing of I.A. Il’in and I.L. Solonevitch. My article focuses on this emerging image of Russia as it is exemplified in the contemporary Greek press published in Russian. После гражданской войны 1946-1949 годов многие греческие коммунисты эмигрировали в Узбекистан, нo их дети смогли вернуться в Грецию, освобождëнную от режима полковников : сейчас они составляют часть русскоязычной общины и хранят память об СССР, где прошли их детство и юность. Многочисленные ассоциации существующие в Афинах и в Салониках, а также еженедельная пресса насчитывающая не менее восьми наименований, способствуют поддержанию связей среди русскоговорящих греков. Эти издания распространяют позитивный образ современной России, но также выражают идеи русского национализма. Мы анализируем этот образ и видим в нëм выражение идеологии, напоминащей построения И. А. Ильина и И. Л. Солоневича. mar., 26 mars 2019 12:32:42 +0100 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1526