https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/191 Numéros fr ven., 08 juin 2018 12:56:33 +0200 lun., 13 févr. 2023 15:02:52 +0100 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/191 0 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/192 ven., 08 juin 2018 12:57:39 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/192 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/194 ven., 08 juin 2018 12:59:55 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/194 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1433 indisponible mar., 26 févr. 2019 15:39:35 +0100 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1433 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1434 Les représentations du Japon élaborées dans la Russie pré-moderne, avant l’établissement des échanges diplomatiques et commerciaux, présentent trois caractéristiques : 1. elles apparaissent plus tardivement que les images de la Perse, de l'Inde ou de la Chine ; 2. jusqu’au milieu du XVIIIe siècle, elles restent dépendantes des cosmographies occidentales, qu'elles se contentent de recycler ; 3. la fin du XVIIIe siècle laisse apparaître un divorce entre des connaissances plus précises sur l'archipel nippon et l'invention d'une nouvelle mythologie enrichie par l'imaginaire mystique et utopisant des « Fuyants ». Après avoir décrit les cosmographies russes qui transmettent la première image du Japon, nous présentons le manuscrit de Topozerski dit Putešestvennik qui décrit le chemin menant au paradis des « Eaux Blanches » (pays d’Opon), et nous nous interrogeons sur les oublis dont témoigne cette vision résolument médiévale. The representations of Japan elaborated in pre-modern Russia, before the opening of direct diplomatic and commercial relations between the two countries, betray three characteristics: 1. for obvious historical reasons, they appear later than the images of Persia, India and China; 2. until the middle of the 18th century, they consist of patchworks whose material is largely borrowed from older western cosmographies; 3. Toward the end of the 18th century, a huge gap appears between a current of «objective» description of Japanese culture and a new brand of mystic and utopist mythology which associates Japan with the legendary Belovod'e. After a general overview of the different cosmographies, we focus our attention on the Topozerskij manuscript (Putešestvennik) of which we offer a translation and a commentary. Русское представление о Японии в эпоху пред-модерна (до установления дипломатических и торговых связей между странами) характеризуются следующими тремя чертами: 1. Оно возникает намного позднее, чем представления о Персии, Индии или Китае; 2. До середины в XVIII века оно полностью подчинено логике ассимиляции западных космографий; 3. А к концу XVIII века - отражает полное несоответствие между накопленными точными знаниями об архипелаге и новой мифологией, обогащенной утопизирующей имажинарностью бегунов. Представив небольшой обзор русских космографий, содержащих первые сведения о Японии, мы остановим наше внимание на средневековой рукописи топозерского “Путешественника”, описывающего легендарный путь в Японское Беловодье. mar., 26 févr. 2019 15:40:11 +0100 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1434 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1435 L’étude du Japon, et notamment de la langue japonaise, a commencé en Russie tout comme en Occident plus tard que l’étude des autres pays d’Orient, car durant la période de fermeture du Japon, on ne possédait que peu d’informations sur ce pays. Cette étude ne commença donc que durant la seconde moitié du XIXe siècle après l’ouverture du Japon. Jusqu’au début du XXe siècle, les études japonaises en Russie dépendaient fortement des modèles occidentaux, leurs niveaux théoriques étaient peu élevés. Une des raisons de la défaite russe en 1905 est la méconnaissance que l’on avait du Japon. Sous l’influence de cette défaite, à la fin de la première décennie du XXe siècle et au début de la seconde, un groupe de jeunes savants talentueux se constitua. Citons les noms de E. D. Polivanov, N. I. Konrad, N. A. Nevski, O. O. Rosenberg, etc. Certains d’entre eux émigrèrent après la révolution d’Octobre et jouèrent un rôle éminent dans les études japonaises d’autres pays. Qu’on songe à S. N. Elisseïev en France et aux États-Unis et à M. N. Ramming en Allemagne. As in the West, the study of Japan, and in particular of the Japanese language, started in Russia later than the studies of other Eastern countries. For, during the closing of Japan, little information was known about this country. Its study started only during the second half of the 19th century after the opening of Japan. Until the beginning of the 20th century, Japanese studies in Russia highly relied on western models and were of a modest theoretical level. One of the reasons of the Russian defeat in 1905 is the lack of knowledge about Japan. Around 1910, a group of young and talented scholars was formed under the influence of this defeat. Among them, E. D. Polivanov, N. I. Konrad, N. A. Nevski, O. O. Rosenberg, etc. Some of them emigrated after the October revolution and played a fundamental role in the Japanese studies in other countries, like M. N. Ramming in Germany or Serge Eliseev in France and in the United States. Изучение Японии, в том числе японского языка, началось в России, как и на Западе позже изучения других стран Востока, так как в период закрытой Японии об этой стране было мало сведений. Это изучение началось лишь во второй половине XIX в., после открытия Японии. В первый период, до начала ХХ в. русское японоведение сильно зависело от западных образцов, его теоретический уровень был навысок. Одной из причин поражения России в Русско-японской войне 1904-1905 гг. было незнание Японии. Под влиянием этого поражения в конце 1900-х - начале 1910-х гг. в России сформировалась группа молодых талантливых ученых: Е.Д. Поливанов, Н.И. Конрад, Н.А. Невский, О.О. Розенберг и др., внесшие большой вклад в науку. Некоторые из них, эмигрировав после революции, сыграли видную роль в японоведении других стран: С.Г. Елисеев во Франции и США, М.Н. Рамминг в Германии. mar., 26 févr. 2019 15:40:51 +0100 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1435 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1436 Pour les savants orientalistes russes, la défaite de 1905 contre le Japon était un triple échec : échec de la formation linguistique, échec de la transmission du savoir hors du milieu universitaire et échec de la vocation humaniste. Un constat s’imposait : quoiqu’inscrites dans les programmes de la Facultés des langues orientales de Saint-Pétersbourg depuis 1870 ou de l’Institut oriental de Vladivostok depuis 1899, les études japonaises étaient restées une discipline marginale. Sans être l’unique, ni la plus importante, la méconnaissance du Japon apparut ainsi comme l’une des causes de la défaite russe. Pour éviter une nouvelle guerre mais aussi pour soutenir les intérêts russes dans la région, des chercheurs s’engagèrent dans les études japonaises avec ferveur, talent et pragmatisme. À l’instar de Dmitri Pozdneïev, ils s’imposèrent comme des orientalistes polyvalents à la fois linguistes, historiens, politistes et économistes. Différents enjeux sous-tendaient ce renouveau des études japonaises : surmonter la haine et le ressentiment, mais aussi favoriser l’énonciation d’une communauté d’intérêts entre les deux puissances et enfin, dans le contexte de remise en cause de l’autocratie, faire du Japon un modèle de développement applicable à la Russie. For the Russian school of orientalism, 1905 defeat against Japan had been a triple failure: a failure in Japanese linguistic studies, a failure to spread knowledge out of the sanctuary of the University and a failure for humanists. Although there had been lectures in Saint Petersburg since 1870 and in Vladivostok since 1899, Japanese studies remained marginal for sure. Misunderstanding of Japan was neither the unique nor the main cause of Russian defeat, but it was one of them. To avoid a new war, to support Eastern Russian interests, enthusiastic scholars committed themselves in Japanese studies. They did it with talent and pragmatism. Orientalists such as Dmitri Pozdneev were polyvalent: they had to be linguists, historians, specialists in political studies, economists. Why such a renewal? These men also wanted to overcome hatred, and to determine common interests between the two countries. In a context of contestation of the autocratic power in Russia, they also dreamt of a new development model, which could have been a Japanese model. Для русских учёных-востоковедов поражение России в войне 1905 года было тройной неудачей: в формировании лингвистов, в передаче знаний вне университетской среды и в гуманистической миссии. Приходится признать, что несмотря на то, что японистика была представлена в программах обучения факультета восточных языков в Санкт-Петербурге с1870 года и в Восточном институте Владивостока с 1899 года, в целом она занимала незначительное место. Незнание Японии представляется если и не единственной и главной, то всё же одной из причин поражения России. Чтобы избежать новой войны и защитить русские интересы в регионе, учёные-исследователи устремляются в японистику, проявляя энтузиазм, талант и практический смысл. По примеру Дмитрия Позднеева, они проявили себя поливалентными востоковедами, сочетавшими качества лингвистов, историков, политологов и экономистов. Это возрождение интереса подпитывалось желанием преодолеть ненависть и обиду, благоприятствовать установлению общности интересов между двумя державами и в заключение представить Японию как возможную для России модель развития с учётом сомнений в уместности сохранения в стране самодержавного строя. mar., 26 févr. 2019 15:41:40 +0100 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1436 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1438 De par ses traductions du russe, notamment de Tourgueniev, le romancier japonais Futabatei Shimei (1864-1909) a eu une importance fondamentale sur le développement de la littérature japonaise. Le présent article revient sur des faits biographiques peu connus qui sont liés à son séjour en 1908 et 1909 dans la capitale de l’Empire russe. Futabatei Shimei (1964-1909) played a fundamental role in the development of Japanese literature through his translations of Russian works, in particular those of Ivan Turgenev. This article sheds light on several little-known biographical elements which are related to the writer’s stay in Saint Petersburg in 1908 and 1909. Автор сообщает о малоизвестных фактах из жизни японского романиста и переводчика русской литературы, Хасэгава Тацуносукэ (1864-1909), связанных с его посещением столицы Российской Империи в 1908-1909 годах. В Санкт-Петербурге Фтабатэй тяжело заболел и по дороге домой умер, не осуществив многих своих творческих замыслов. mar., 26 févr. 2019 15:42:41 +0100 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1438 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1440 L’image du Japon dans la littérature symboliste russe existe simultanément avec le mythe du « pays des geisha » comme celui du « péril jaune ». Cette image s’est formée durant la Guerre sino-japonaise de 1894-1895 et elle a pris sa forme finale après la Guerre russo-japonaise de 1904-1905. L’image du « pays des geisha » a donné naissance à une version russe du japonisme européen dans la littérature et les arts visuels. Le « péril jaune » est devenu une part importante de la Weltanschauung comme des œuvres des principaux auteurs du Siècle d’Argent, tel Vladimir Soloviev, Valeri Brioussov et Andreï Biély. Les politiciens européens et russes de la fin du XIXe siècle et du début du XXe ont montré peu d’intérêt pour le Japon ; ils l’ont même sous-estimé en tant que puissance mondiale dotée de sérieuses ambitions impérialistes. Le Japon était perçu comme un petit pays lointain et exotique. Les penseurs, les poètes et les artistes se révélèrent bien plus attentifs et perspicaces que les diplomates et les politiciens. Ils furent les premiers à montrer du respect envers ce pays, à le comprendre et à prendre conscience de son importance non seulement dans le domaine des arts et de la culture mais aussi dans le domaine de la politique mondiale. Ni en Europe, ni aux États-Unis, la construction d’une image du Japon comme source du « péril jaune » ne fut pas un phénomène de « haute » culture et le fait de la presse populaire. En Russie, par contre, les principaux artistes et écrivains de la période ont été sensibles au mythe du péril jaune pour évoquer le Japon. The present paper deals with the image of Japan in Russian Symbolist literature. This image existed simultaneously with the myth of “the geisha country” as well as the myth of “the yellow peril”. It was born after the Sino-Japanese war of 1894-1895 and finally took shape after the Russo-Japanese war of 1904-1905. The image of “the geisha country” gave rise to a Russian version of European ‘Japonism’ in literature and visual and plastic arts. The image of “the yellow peril” became an important part of the Weltanschauung and creative work of the main actors of the Russian ‘Silver Age’ like Vladimir Solovyev, Valery Bryusov and Andrey Bely. European and Russian politicians of the late 19th and early 20th centuries took little interest in Japan and underestimated this country as a potential world power with imperialistic ambitions. Japan was seen as a little and remote exotic country. Thinkers, poets and artists were more attentive and more sagacious than diplomats and politicians. They were the first to respect and to understand Japan, to estimate her potential in the field of world politics and not only in culture and the arts. Neither in Europe nor in the USA the image of Japan as “the yellow peril” was a part of “highbrow” culture, remaining in the domain of the gutter press. In Russia this image directly influenced principal artists of the time. Настоящая работа посвящена образу Японии в литературе русского символизма, который параллельно существовал в виде мифов о «стране гейш» и о «желтой опасности». Он начал складываться после японо-китайской войны 1894-1895 гг. и выкристаллизовался в ходе русско-японской войны 1904-1905 гг. Образ «страны гейш» проявился в «русском японизме», захватившем литературу, изобразительное и прикладное искусство. «Желтая опасность» стала важным компонентом мировоззрения и творчества Владимира Соловьева, Валерия Брюсова и Андрея Белого – ключевых фигур русского Серебряного века. Европейские и русские политики того времени мало интересо¬ва¬лись Японией и недооценивали ее как потенциальную мировую державу с империалистическими амбициями. Япония долго воспринималась как экзотическая страна, к которой неприменим мировой масштаб. Философы, поэты и художники оказались более внимательными, чем дипломаты и политики. Они первыми научились уважать и понимать Японию, первыми оценили ее возможности не только в сфере культуры и искусства, но и в мировой политике. Ни в Европе, ни в США образ Японии как «желтой опасности» не стал явлением «высокого» искусства, оставшись на уровне «жел¬той прессы». В России он напрямую отразился в творчестве ведущих деятелей культуры эпохи. mar., 26 févr. 2019 15:43:26 +0100 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1440 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1442 Le japonisme en tant que mouvement artistique s’est répandu en Russie à la fin des années 1880, c’est-à-dire au début du modernisme. La particularité du japonisme russe est avant tout d’être issu du modernisme occidental et européen et non d’Extrême-Orient directement. Le modernisme a stimulé l’intérêt des artistes russes pour l’Orient étranger mais aussi pour l’Orient national, interne pourrait-on dire. Cela a aidé les artistes russes à élaborer leur propre style dans le cadre du primitivisme. Le présent article se penche sur la période où le primitivisme succède au symbolisme dans les arts russes ; il traite des liens entre le japonisme et le postimpressionnisme qui, à cette époque eut une influence importante sur les artistes russes. En 1912, Pavel Kouznetsov peint Nature morte à l’estampe japonaise, œuvre qui, sous l’influence de la toile du même titre peinte par Paul Gauguin en 1889, est empreinte de japonisme. S’inspirant de Gauguin et des Nabis, qui furent eux-mêmes fortement influencés par les arts plastiques japonais, Kouznetsov et les néo-impressionnistes russes ont introduit dans leurs œuvres les principes du fauvisme, du cubisme et des arts primitifs russes ; ils ont réussi à créer une forme proprement russe de synthétisme. “Japonisme” as an artistic movement became widespread in Russia since the end of the year 1880, that is, the beginning of modernism. The peculiarity of the Russian Japonisme lies primarily in the fact that it came to Russia not directly from the Far East, but with Western European modernism. The latter stimulated the Russian artists’ interest in not only foreign, but also indigenous Eastern art forms, that is, Russian primitive arts, which helped the Russian artists to develop their individual style of primitivism. This article examines the problems faced during the transition from symbolism to primitivism in Russian art and focuses on the relationship between Japonisme and post-impressionism, which significantly influenced Russian artists at that time. In 1912, Pavel Kuznetsov painted “Still Life with Japanese prints,” which shows the direct influence of Gauguin’s work with the same name and also exemplifies the influence of Japonisme. Certain works of Russian neoprimitivists show a form of Japonisme similar to that in the works of the French group “Les Nabis.” On the basis of synthetism evolved by Gauguin and the “Nabis”, who were strongly influenced by Japanese art, Kuznetsov and the Russian neoprimitivists introduced into their art the principles of fauvism, cubism, and Russian primitive arts and managed to create a peculiarly Russian version of synthetism. «Японизм» как художественное течение получил распространение в России с конца 1880-х гг., то есть в период формирования модернизма. Особенность российского японизма состоит прежде всего в том, что он пришел в Россию не непосредственно с Дальнего Востока, а вместе с западно-европейским модернизмом. Последний стимулировал интерес русских художников не только к зарубежному, но и к своему, отечественному Востоку, что помогло российским художникам выработать в рамках примитивизма свой индивидуальный стиль. Статья трактует проблемы переходного периода от символизма к примитивизму в русском искусстве и посвящена связям японизма с постимпрессионизмом, оказавшим в то время значительное влияние на русских художников. В 1912 г. Павел Кузнецов пишет «Натюрморт с японской гравюрой», в котором явно ощущается японизм и непосредственное влияние одноименной работы Гогена. Японизм, наблюдаемый в некоторых других произведениях российских неопримитивистов, явно был воспринят ими через творчество французской группы “Наби”. Основываясь на синтетизме Гогена и группы “Наби”, испытавших сильное влияние японского изобразительного искусства, Кузнецов и российские неопримитивисты воплотили в своем творчестве принципы фовизма, кубизма и русского примитива и сумели создать специфический, российский вариант синтетизма. mar., 26 févr. 2019 15:44:16 +0100 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1442 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1444 Le présent article analyse l’image du Japon dans l’œuvre de Khlebnikov. L’intérêt du poète pour l’archipel marque le début d’un revirement à l’égard de l’Asie et exprime ses dernières paroles sur la question de l’Orient et de l’Occident. Bien qu’au début l’image que Khlebnikov donne du Japon s’intègre selon nous à une vision positive de l’Orient, la place qu’occupe le Pays du Soleil Levant au sein de l’Eurasianisme du poète devient de plus en plus problématique. Le désir du futuriste de créer une utopie libre des entraves occidentales entre en tension croissante avec le statut de plus en plus affirmé du Japon comme puissance impériale occidentalisée. Cette tension apparaît nettement quand on compare « Révolution à Vladivostok » (1922) de Khlebnikov, écrit en référence à l’occupation nipponne de l’Extrême-Orient russe durant la Guerre civile, avec le témoignage oculaire du poète Nikolaï Asseïev sur la présence japonaise en Sibérie à la même époque. En effet, le témoignage d’Asseïev frappe par l’attention porté aux Coréens de Vladivostok en lutte contre la colonisation japonaise de la Corée. This essay explores the image of Japan in Khlebnikov’s work and, in doing so, seeks to locate the island nation within the futurist poet’s bigger vision of Eurasia. Interest in Japan marks both the beginning of Khlebnikov’s turn to Asia and his last words on the issue of east and west, from poems on the Russo-Japanese War dating from 1910 to one of his last works, the poem “Perevorot v Vladivostoke” (1922). I argue that although initially Khlebnikov’s image of Japan fits into his general positive view of the east, its significance in the futurist’s Eurasianism becomes increasingly problematic. At issue is the shifting place of Japan in Khlebnikov’s universalist vision: the futurist’s desire to create an utopia free from the fetters of the west comes to stand in increasing tension with Japan’s growing status as a westernized imperial power and its occupation of the Russian Far East during the Civil War. This tension is particularly underscored when we juxtapose “Perevorot v Vladivostoke” with fellow futurist Nikolai Aseev’s eye-witness accounts of the Japanese in Siberia, accounts which are striking for the attention paid to the Koreans in Vladivostok who were resisting Japanese colonial rule of Korea. В настоящей статье анализируется образ Японии в творчестве Хлебникова. Интерес поэта к архипелагу означает перемену в отношении к Азии и отражает его последние умозаключения по вопросу Восток – Запад. Хотя вначале образ Японии, который даёт нам Хлебников, вписывается, с нашей точки зрения, в скорее положительное видение Востока, место, занимаемое страной Восходящего Солнца в евразийстве поэта, становится всё более проблемным. Желание футуриста создать утопию, свободную от западных пут, входит в растущее противоречие со всё более определяющимся статусом Японии как прозападной имперской державы. Эта конфликтность чётко проявляется при сопоставлении «Переворота во Владивостоке» (1922) Хлебникова, написанного по следам недавней японской интервенции на русском Дальнем Востоке во время гражданской войны, со свидетельством очевидца событий, поэта Николая Асеева, о японском присутствии в Сибири в тот же период. Свидетельство Асеева поражает тем, какое значение придаётся судьбам корейцев Владивостока, боровшихся против японской экспансии в Корее. mar., 26 févr. 2019 15:45:32 +0100 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1444 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1446 Le théâtre japonais a suscité un véritable engouement en Russie comme dans le reste de l’Europe à la fin du XIXe siècle. Pourtant ce n’est qu’en 1928, lors de l’incroyable tournée de kabuki qui eut lieu à Moscou et à Leningrad, que pour la première fois, une authentique forme théâtrale japonaise fut présentée sur une scène européenne. L’article fondé en grande partie sur des documents d’archives russes et sur la presse japonaise et russe de l’époque revient sur les négociations entre le Kremlin, l’ambassade à Moscou et l’entreprise de spectacles Shōchiku. Car si l’impact de la venue de la troupe d’Ichikawa Sadanji II en Union soviétique est important dans le domaine culturel, seules des raisons strictement diplomatiques ont rendu possible cet événement. L’article évoque également les différents obstacles que rencontra cette tournée : réactions violentes des mouvements de l’extrême-droite japonaise, coût faramineux, etc. Les dépenses financières considérables furent, qui plus est, entièrement supportées par la partie soviétique pourtant convaincue que cette tournée ferait un four. L’article revient également sur le travail de préparation du public et notamment sur la contribution des japonisants soviétiques. Après avoir noté l’immense succès remporté par le kabuki, les auteurs se penchent sur la notion d’exotisme en Union soviétique et tentent de cerner comment la venue du kabuki, théâtre conservateur s’il en est, a pu d’un point de vue idéologique être « excuse » dans une Union Soviétique à la vieille de basculer dans le totalitarisme stalinien. The Japanese theatre gave rise to a craze in Russia as well as in other European countries at the end of 19th century. Nevertheless, it was only in 1928, during the noteworthy kabuki tour in Moscow and Leningrad, that, for the first time, it was possible to see a genuine performance of Japanese theatre on an European stage. The present article, which relies mainly on archives and publications in Japanese and Russian Soviet Embasy in Tokyo and the Shōchiku, the leading production company for theater in Japan. The tour of Ichikawa Sadanji II’s company had indeed an important cultural impact in USSR but one should not forget that this event was possible only thanks to diplomatic reasons. This article considers also the various obstacles to the tour, from the violent reactions of Japanese extreme right-wing movements to its astronimical cost. The expenses were moreover entirely borne by the Soviet part which was convinced that the kabuki would flop (which it was not). This article also looks at the way the Soviet audience was prepared to receive kabuki and at Soviet orientalists’ contribution to it. Then, the authors examine the notion of exoticism in Soviet Union and try to understand how the kabuki, a theatre known to be conservative and to subscribe to feudal values, was ideologically «forgiven» in Soviet Union at the eve of the First five-year plan. Японский театр вызывал неподдельный интерес в России, как и в остальной части Европы в конце ХIХ века. Однако лишь в 1928 г. во время необычайных гастролей театра кабуки, проходивших в Москве и Ленинграде, была впервые представлена на европейской сцене подлинная японская театральная форма. Авторы статьи основываются большей частью на документах из российских архивов и на материалах японской и русской прессы того периода. В статье уделяется внимание переговорам, которые велись между Кремлём, японским посольством в Москве и антрепренёрской фирмой Сёсику. Хотя след, оставленный в культурной области гастролями Исикава Cадандзи в Советском Союзе, оказался глубоким, только исключительно дипломатические причины сделали возможной эту поездку. В статье также упоминается о трудностях, с которыми столкнулись организаторы гастролей: резкое неприятие со стороны японских крайне правых, высокая стоимость поездки...и т.д. Значительные финансовые расходы взяла на себя советская сторона, убеждённая однако в том, что эти гастроли прогорят. В статье также рассказывается о подготовительной работе среди публики и в особенности о вкладе советских японистов. Отметив огромный успех театра кабуки, авторы рассматривают понятие экзотики в Советском Союзе и пытаются выяснить, каким образом гастроли кабуки, наиболее консервативного театра, могли с идеологической точки зрения, сочетаться с «терпимым» к нему отношением в Советском Союзе накануне его поворота к сталинскому тоталитаризму. mar., 26 févr. 2019 15:46:30 +0100 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1446 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1448 La publication en français d’un texte resté longtemps inédit de l’écrivain Boris Pilniak (1894-1938) est l’occasion de revenir sur l’expérience qu’il fit du nō, du kabuki et du shingeki (nouveau théâtre) lors de ses deux séjours au Japon en 1926 et 1932. Pilniak fut incontestablement un spectateur privilégié au Japon en raison des dramaturges et acteurs qu’il put rencontrer. Son témoignage intéresse en tant que celui d’un Soviétique averti des choses du théâtre et entouré à Moscou d’acteurs et metteurs en scène importants. Boris Pilnyak’s article about Japanese theatre, which remained unpublished for a long time and is here translated into French, presents a close look at his experience as a Soviet man attending nō, kabuki and shingeki (new theatre) during his two stays in Japan in 1926 and 1932. Pilnyak was a privileged member of the audience in Japan because of the playwriters, stage directors and actors he could meet there. Pilnyak’s article is moreover of special interest as an account written by a Soviet writer who was also known to be a theatre lover and a close friend of several major actors and stage directors in Moscow. Публикация во французском переводе «Японского театра» Бориса Пильняка (1894-1938), долгое время остававшегося неизданным, послужила поводом для рассмотрения его театрального опыта на примере но, кабуки и сингэки (нового театра) во время двух его поездок в Японию в 1926 и 1932 гг. Пильняк занимал там как зритель особое место, благодаря тем драматургам и актёрам, с которыми ему довелось встретиться. Его свидетельство интересно и как мнение советского человека, не чуждого театру и знакомого с известными актёрами и режиссёрами в Москве. mar., 26 févr. 2019 15:47:34 +0100 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1448 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1449 indisponible mar., 26 févr. 2019 15:48:26 +0100 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1449 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1452 La culture et l’esthétique japonaises ont laissé des traces profondes dans la mémoire et le cœur de l’écrivain Konstantin Simonov (1915-1979). Celui-ci eut l’occasion de se rendre trois fois au Japon : une première fois comme correspondant à la fin de 1945 et en 1946, une seconde fois quelques jours en 1961 et une troisième fois en 1967. Dans son journal de voyage de 1946 (dont sont tirés Récits sur l’art japonais et Japon. 46) et dans ses carnets de voyage de 1967, le théâtre japonais, traditionnel comme classique, occupe une place de choix. En 1967, Simonov n’assista qu’à un seul spectacle, Mystère-Bouffe de Vladimir Maïakovski, donné par la troupe Tokyo Engeki Ansenburu. Ce fut l’occasion pour lui de retrouver le célèbre metteur en scène et acteur Senda Korenari (1904-1994) qu’il avait rencontré une première fois en 1946. La majeure partie des extraits du journal de 1946 et des carnets de 1967 reproduits dans cet article est publiée pour la première fois. K. M. Simonov (1915-1979) visited Japan for the first time in 1946 as a member of a group of Soviet correspondents. They traveled through the country demolished by the war from the northern island Hokkaido to southern Kyushu. The Japanese culture and its esthetics had a profound impact on Simonov’s heart and memory. Twenty years passed and in 1967 the writer actually repeated the same itinerary together with his wife L. A. Zhadova (1927-1981). In his Japanese diaries of 1946 and travelling notes of 1967, an important place is devoted to Japanese theatre, both traditional and modern. In 1967 he had seen only one performance, Misteria-buff by V. Mayakovsky staged by Tokyo’s theatrical troupe Engeki Ansanburu. Simonov met the producer of the performance the well-known Japanese director and actor Senda Korenari (1904-1994) who appeared to be familiar to him from the distant 1946. The majority of the fragments from diaries of 1946 and notes of 1967 included here are published for the first time. К.М. Симонов (1915-1979) впервые посетил Японию в составе группы советских корреспондентов в 1946 г. Они проехали по разрушенной войной стране от северного острова Хоккайдо до южного Кюсю. Японская культура, эстетика оставили глубокий след в сердце и памяти К.М. Симонова. Через 20 лет, в 1967 г. вместе с женой Л.А. Жадовой (1927-1981), он фактически повторил свой маршрут. В японских дневниках 1946 г. и путевых заметках 1967 г. значительное место посвящено японскому театру, и традиционному и современному. В 1967 г. он посмотрел всего лишь один спектакль, постановку «Мистерии-Буфф» В. Маяковского труппой Токио Энгэки Ансанбуру. Он встретился с режиссером-постановщиком пьесы известным японским режиссером и актером Сэнда Корэнари (1904-1994), который оказался ему знаком еще по 1946 г.Значительная часть предлагаемых читателю отрывков из дневников 1946 г. и заметок 1967 публикуется впервые. mar., 26 févr. 2019 15:49:54 +0100 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1452 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1454 Le présent article est le résumé d’une thèse soutenue en mars 2010 qui porte sur le dramaturge et metteur en scène japonais Osanai Kaoru. Parce qu’il chercha à ériger le primat du texte, Osanai produisit une rupture dans le paysage théâtral nippon dominé par la tradition, notamment par le kabuki, qui privilégiait le jeu de l’acteur et comportait nombre d’éléments purement mercantiles. Le séjour de huit mois qu’Osanai fit en 1912 et 1913 en Occident constitua un véritable tournant dans sa carrière et lui permit de découvrir les mises en scène de Konstantin Stanislavski que durant toute une période il imita scrupuleusement.Deux autres metteurs en scène japonais, Suzuki Tadashi et Miyagi Satoshi, sont également évoqués. This article is the abstract of a Ph.D. dissertation which was defended in March 2010 and devoted to the Japanese playwright and stage-director Osanai Kaoru. Because he wanted to give the supremacy to the text over the acting, Osanai broke away the Japanese theatrical world which was dominated by tradition, in particular by kabuki. His eight-month stay in Europe in 1912 and 1913 marked a turning point in his career and allowed him to discover Konstantin Stanislavski’s directions which for a while he scrupulously imitated.Two other Japanese stage directors, Suzuki Tadashi and Miyagi Satoshi, are also referred to. Настоящая статья является кратким пересказом диссертации, защищённой в марте 2010 года о японском драматурге и постановщике Осанай Каору. Поскольку он старался привлечь внимание к тексту пьесы, Осанай Каору нарушал общую картину театрального японского пейзажа, где доминировала традиция, в частности воплощавший её театр кабуки, придававший первостепенное значение актёрской игре, что вносило в постановку большое количество чисто меркантильных элементов. Те восемь месяцев, что Осанай Каору провёл в 1912 и 1913 гг. на Западе, стали поворотным моментом в его творческой судьбе и дали ему возможность познакомиться с работами К.С. Станиславского, которому он в течение определённого периода скрупулёзно подражал.В статье также упоминаются два других театральных режиссёра: Сузуки Тадаси и Мияги Сатоси. mar., 26 févr. 2019 15:50:38 +0100 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1454 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1456 Le présent article se penche sur l’histoire de la présence japonaise en Sibérie depuis l’établissement des relations russo-japonaises au XVIIIe siècle et l’effondrement presque complet des relations bilatérales à la veille de la Seconde Guerre mondiale. L’auteur fonde son étude sur des publications relatives à l’histoire des Japonais en Sibérie mais aussi sur un certain nombre de documents découverts dans différentes archives régionales de la Fédération russe. Cet article traite aussi bien de questions politiques et économiques que de coopérations bilatérales commerciales, scientifiques, culturelles et éducatives. Il envisage l’histoire de la présence japonaise en Sibérie dans le cadre des problèmes régionaux au sein des relations internationales. The present article investigates the history of the Japanese presence in Siberia since the establishment of Russian-Japanese relations in the 18th century up to the near complete collapse of bilateral relations on the eve of World War II. In this article the author focuses on the current geographical borders of Siberia and excludes the Russian Far East. He bases his study on previous scientific material on the history of the Japanese in Siberia, and also uses new historical documents found by him in the regional archives of Russia. The article deals with political issues, economic and trade cooperation, cooperation in science, culture, and education. It considers the history of Japanese presence in Siberia in the framework of regional problems in international relations. В статье рассматривается история японского присутствия в Сибири с начала установления русско-японских отношений в XVIII веке и до почти полного сворачивания двухсторонних отношений накануне Второй Мировой войны. Географические границы Сибири даны в современном их понимании, исключая Дальний Восток. В работе обобщается как уже известный, ранее введенный в научный оборот материал по истории японцев в Сибири, так и новые исторические документы, выявленные автором в региональных архивах России. В статье рассматриваются политические вопросы, торгово-экономическое взаимодействие, сотрудничество в сфере науки, культуры и образования. История японского присутствия в Сибири рассматривается в рамках проблемы регионального аспекта международных отношений. mar., 26 févr. 2019 15:51:28 +0100 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1456 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1457 Après la Seconde Guerre mondiale, plus de cinq cent mille soldats et officiers japonais venant de Mandchourie, de Corée du Nord, de Sakhaline et des îles Kouriles ont été envoyés en Union Soviétique. Toutes ces personnes étaient naturellement impatientes de rentrer rapidement chez elles au Japon où leurs familles les attendaient. Pour beaucoup, cependant, le rapatriement prit des années ; de plus, des dizaines de milliers de prisonniers japonais furent voués à mourir sans avoir revu leur patrie. La lenteur du processus de rapatriement, ajoutée à la mauvaise volonté des Soviétiques de fournir des informations précises sur le nombre et l'identité des détenus, renforça l’hostilité japonaise à l’égard de l’Union soviétique. Nombre de mémoires ont été écrits par d’anciens soldats japonais prisonniers en URSS. La façon dont les prisonniers de guerre japonais ont perçu les camps soviétiques et, par le prisme de ces camps, la Sibérie, la Russie et les Russes, apparaît dans ces mémoires comme dans les lettres, les témoignages oraux, les œuvres d'art, etc. Elle a largement contribué à former l’image que les Japonais se sont faites de l’Union soviétique dans l’après-guerre. The problem of Japanese World War II POWs has generated political and humanitarian contradictions in Russian-Japanese relations. After the end of the war, more than 500 000 Japanese soldiers and officers from Manchuria, Northern Korea, Sakhalin and the Kuril Islands were sent to the Soviet Union. All of these men naturally looked forward to returning home quickly, and their kin anxiously awaited them. For many, however, repa¬triation would take years rather than months, and tens of thousands were des¬tined to die without seeing their homeland again. The prolonged nature of the repatriation process, together with Soviet unwillingness to provide accurate information about the number and identity of their prisoners, greatly exacerbated this animosity. At the same time, internment in the USSR has generated numerous memoirs by Japanese POWs. The information on Japanese POWs' perception of the Siberian camps, and, through that prism, of Siberia, Russia and Russian people, is contained in a variety of sources (memoirs, letters, oral memoirs, art, etc). It allows the reconstruction of details of the life of Soviet society in the 1940s. Moreover, the perception of Soviet reality, the Soviet régime, the Soviet people, by the POWs became an important factor in forming public opinion concerning Russia in post-war Japan. Проблема японских военнопленных второй мировой войны в российско-японских отношениях породила противоречия политического и гуманитарного характера. После окончания войны в Советский Союз были направлены более 500 000 японских солдат и офицеров из Маньчжурии, Северной Кореи, Сахалина и Курильских островов. Все эти люди естественно с нетерпением ждали возвращения домой быстро, и их семья с тревогой ждала их. Для многих, однако, ожидание репатриации заняли годы, десятки тысяч были предназначены, чтобы умереть, не увидя родину снова. Мучительно длительная природа процесса репатриации, вместе с советским нежеланием обеспечивать точную информацию о числе и идентичности их заключенных, очень усиливала враждебность. Вместе с тем, интернирование в СССР породило большое количество воспоминаний военнопленных. Информация о восприятии японскими военнопленными сибирских лагерей, а через их призму – Сибири, России и русских содержится во множестве источников (мемуары, письма, устные воспоминания, предметы искусства и др. Это позволяет реконструировать подробности жизни советского общества 40-х годов. Кроме того, восприятия военнопленными советской действительности, советского режима, советских людей, отложившиеся в их памяти и частично обнародованное, стали важным фактором формирования общественного мнения в отношении России в послевоенной Японии. mar., 26 févr. 2019 15:52:13 +0100 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1457 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1459 indisponible mar., 26 févr. 2019 15:55:04 +0100 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1459 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1460 indisponible mar., 26 févr. 2019 15:56:00 +0100 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1460 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1461 indisponible mar., 26 févr. 2019 15:56:48 +0100 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1461 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1462 indisponible mar., 26 févr. 2019 15:57:26 +0100 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1462 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1464 indisponible mar., 26 févr. 2019 15:58:10 +0100 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1464 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1465 mar., 26 févr. 2019 15:58:55 +0100 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1465 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1467 mar., 26 févr. 2019 15:59:44 +0100 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1467 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1468 indisponible mar., 26 févr. 2019 16:00:25 +0100 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1468 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1469 indisponible mar., 26 févr. 2019 16:01:07 +0100 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1469