https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/185 Numéros fr ven., 08 juin 2018 12:53:37 +0200 dim., 11 févr. 2024 12:38:20 +0100 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/185 0 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/186 ven., 08 juin 2018 12:54:22 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/186 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/187 ven., 08 juin 2018 12:54:40 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/187 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/188 ven., 08 juin 2018 12:55:10 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/188 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1394 Après avoir rappelé les circonstances de la parutions de ce recueil (actes du colloque organisé à Bordeaux sur l’œuvre d’A.F. Losev dans le contexte de la culture européenne, du 25 au 27 septembre 2008) et avoir donné un aperçu des grandes étapes de la réhabilitation de l'œuvre d'Alekseï Losev, Maryse Dennes a choisi de mettre l’accent sur les travaux de trois des intervenants du colloque, en présentant trois ouvrages récemment parus à Moscou (Lioudmila Gogotishvili, Neprjamoe Govorenie [Le Dire indirect] (2006 : Jazyki slavjanskih kul'tur) ; Viktor Troïtskiy, Razyskanija o žizni i tvorčestve A.F. Loseva [Recherches sur la vie et l'œuvre d'A.F. Losev] (2007 : Agraf) ; Élena Takho-Godo, Hudožestvennyj Mir prozy A.F. Loseva [Le Monde artistique de la prose d'A.F. Losev] (2007 : Bol'šaja rossijskaja enciklopedija). Cela lui permet de souligner l'importance de la littérature, de la phénoménologie et des mathématiques dans l'œuvre de A.F. Losev, et de faire ressortir l'idée principale qui sert de base et assure l'unité de toute cette œuvre After having recalled the circumstances of the publication of the symposium organised in Bordeaux on the work of A.F. Losev in the context of European culture (2008), and having given a picture of the main steps of his work’s rehabilitation, M. Dennes chose to put the stress on the works of three of the contributors of the symposium, by presenting three books recently published in Moscow: 1. Liudmila Gogotishvili, Neprjamoe Govorenie [Indirect Saying] (2006: Jazyki slavjanskih kul'tur); 2. Viktor Troïtskiy, Razyskanija o žizni i tvorčestve A.F. Loseva [Research on the life and work of A.F. Losev] (2007: Agraf); 3. Elena Takho-Godo, Hudožestvennyj Mir prozy A.F. Loseva [The artistic world of the prose of A.F. Losev] (2007: Bol'šaja rossijskaja enciklopedija). This allows her to highlight the importance of literature, phenomenology, and mathematics in the work of A.F. Losev, and to emphasize the main idea at its basis which ensures the unity of all his work. Выявив главные этапы реабилитации творчества Алексея Лосева, Мариза Денн делает акцент на работах трех участников конференции и представляет их книги, недавно появившиеся в Москве: 1. Людмила Гоготишвили «Непрямое Говорение» (2006: Языки славянских культур); 2. Виктор Троицкий «Разыскания о жизни и творчестве А.Ф. Лосева» (2007: Аграф); 3. Елена Тахо-Годи «Художественный мир прозы А.Ф. Лосева» (2007: Большая российская энциклопедия). Это представление позволяет автору подчеркнуть важность художественной литературы, феноменологии и математики в творчестве А.Ф. Лосева, а также показать, что эти три области являются дополнительными критериями для выявления главной идеи, лежащей в основе лосевской философии в целом. mar., 26 févr. 2019 12:38:54 +0100 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1394 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1392 Dans cette communication est examinée la polémique que V.V. Bibikhine engage dans son livre « La Nouvelle Renaissance » contre les conceptions de A.F. Losev (développées dans « L’Esthétique de la Renaissance »). V.V. Bibikhine essaie de justifier l’anthropocentrisme de la Renaissance, le tournant du christianisme transcendant vers le monisme naturaliste, vers les valeurs de la culture laïque, l’autonomie de la création scientifique et de l’art. Selon lui, c’est le nihilisme qui a entraîné l’écher de ces valeurs au cours de l’histoire, mais celles-ci doivent demeurer comme un but à poursuivre. V.V. Bibikhine tente de tracer une ligne de démarcation entre, d’une part, les principes de « l’anthropologie poético-philosophique » de la Renaissance, renvoyant l’homme à lui-même, à la nature et au monde, et, d’autre part, les principes d’un rationalisme généralisé s’accompagnant du primitivisme des nécessités socio-culturelles et des manifestations de crise dans la société moderne. Mais l’auteur de « L’Esthétique de la Renaissance » démontre aussi parfaitement comment, dans le contexte de la Renaissance, un cadre commun se constitue, constitué par la contemplation du monde et de la culture et par l’auto-affirmation de l’homme en tant qu’être naturel et socio-historique. Mais ceci prouve le manque d’attention attribué aux pêchés, passions et autre faiblesses ontologiques de l’individu, ainsi que la réduction de l’horizon spirituel aux intérêts principalement matériels et techniques, les transformations du beau en laid, de la vertu en vice, de l’exploit en crime. The report contemplates a V.V. Bibikhin’s controversy in his book “New Renaissance” with A.F. Losev’s conceptions expressed in his fundamental work “Aesthetics of Renaissance”. V.V. Bibikhin strives to approve the anthropocentrism of Renaissance, his swing from transcendental Christianity to Materialistic monism, to secular values and self-regulation of scientific and creative work. On his tenet these values have been transformed nihilistically in the course of history and sustained a defeat, but still must remain its desired goal. V.V. Bibikhin endeavors to draw a dividing line between, on one hand, the principia of “philosophical-poetical anthropology” of Renaissance, that had given a human being to himself, to Nature and World, and, on the other hand, fundamentals of the universal and fade rationalism, which is accompanied by primitivization of the social-cultural needs and by crisis developments in present society. Although the author of the “Aesthetics of Renaissance” revealed comprehensively how in the boarders of the Renaissance ideology new meditation of genesis merges into self-esteem of a human being as a purely natural and social-historical creature that has forgotten the consequences of the first sin. It is lack of the attention to the passions of an individual and the reduction of the immaterial horizons mainly to material and technological which predetermines transformation of Beautiful to Ugly, virtues to vice, heroic deed to misdeed. В докладе рассматривается полемика В.В. Бибихина в книге «Новый Ренессанс» с концепциями А.Ф. Лосева в его фундаментальном труде «Эстетика Возрождения». В.В. Бибихин стремится оправдать ренессансный антропоцентризм, поворот от трансцендентного христианства к натуралистическому монизму, к ценностям светской культуры, автономии научного и художественного творчества. По его убеждению, эти ценности нигилистически трансформировались в ходе истории и потерпели поражение, но должны оставаться, тем не менее, её искомой целью. В.В. Бибихин пытается провести разделительную черту между, с одной стороны, началами «философско-поэтической антропологии» Ренессанса, вернувшего человека ему самому, природе и миру, и, с другой стороны, принципами всеобщего и плоского рационализма, сопровождающегося примитивизацией социально-культурных потребностей и кризисными явлениями в современном обществе. Однако автор «Эстетики Возрождения» всесторонне и глубоко раскрыл, как в границах ренессансного мировоззрения новое созерцание бытия сливается с самоутверждением человека как сугубо природного и социально-исторического существа, «забывшего» о последствиях первородного греха. Отсутствие внимания к страстям индивида, а также сокращение духовного горизонта до преимущественно материальных и технических и предопределено превращение прекрасного в безобразное, добродетели в порок, подвига в преступление. mar., 26 févr. 2019 11:36:09 +0100 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1392 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1395 L’hypothèse qui est à la base de cet article est la suivante : c’est par réaction à la crise aiguë de la conscience linguistique (qui n’a pas encore été jusqu’à nos jours clairement explicitée), suscitée par le manque de confiance dans les fonctions premières de la langue et, en particulier, dans son aptitude à exprimer adéquatement une chose, que sont apparues, dans la philosophie russe, diverses conceptions, différentes selon leur principe de composition, mais néanmoins typologiquement semblables par le fait qu’elles furent toutes des tentatives de dépasser la crise par le recours aux seules forces de la langue. Sur le fond d’un rappel rapide des particularités des théories linguistiques de Bakhtine, Florenski, Chpet et d’autres, nous insisterons ici sur la caractéristique de la théorie de la « polytropie positionnelle », telle qu’elle a été élaborée par A.F. Losev en tant que principe de production de textes, capable, selon lui, de garantir l’adéquation et l’intégralité de l’expression. The purpose of the article is to suggest a hypothesis as follows: An acute (and unexhausted till now) crisis of the linguistic consciousness, that incurred distrust in direct intentions of language and in its ability to express the sense adequately, had triggered a reaction in the form of emergence in Russian philosophy of some conceptions, different in the concrete principles of text generation, but united in the strategy aimed to resolve crisis by efforts of the language itself. Against the background of brief recording of the linguistic theories by Bahtin, Florenskiy, Shpet etc, with all their peculiarities, I am trying to give in this article the detailed characteristics of the theory of «positional polytropy» – elaborated by A. Losev in his linguistic doctrine – as a backbone principle of text generation capable, in its intention, to provide the adequacy and the entirety of expression. В статье обосновывается гипотеза, что в качестве реакции на острый (не исчерпанный по сей день) кризис языкового сознания, вызвавший недоверие к прямым интенциям языка и к его способности адекватного выражения, в русской философии сложился ряд различных (по конкретному принципу текстопорождения), но вместе с тем типологически единых (по стратегии преодоления кризиса силами самого языка) концепций. На фоне краткой фиксации особенностей языковых теорий Бахтина, Флоренского, Шпета и др., дается развернутая характеристика разработанной А. Лосевым теории «позиционной политропии» как стержневого принципа текстопорождения, способного, по замыслу, обеспечить адекватность и целостность высказывания. mar., 26 févr. 2019 12:41:02 +0100 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1395 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1396 Dans cet article, nous examinons les significations et les implications de l’idée philosophique du langage chez A.F. Losev, en prenant en considération les actes réels du discours. Nous montrons comment Losev nous révèle la structure objective du langage, à partir de laquelle se manifestent les éléments phonologiques, grammaticaux, sémantiques et phénoménologiques. Alors que le discours concret comprend des significations subjectives, les significations standardisées et objectives des mots ou des phrases sont nécessaires pour une réelle communication. A.F. Losev indique que de telles significations sont réalisées contextuellement. Selon lui, le « mythe » est l’un des éléments sémantiques du mot. Chaque mot contient potentiellement une diversité d’histoires, et cela se trouve relaté dans les discours concrets. Le « mythe » d’A.F. Losev peut être comparé à la « langue » de Saussure, dans la mesure où il s’agit d’une position spécifique dans l’ensemble d’un système sémantique donné. In this paper we examined meanings and implications of Losev’s philosophical idea of language, considering our real speech acts. He showed us the objective structure of language, in which we can find out phonological, grammatical, semantic and phenomenological elements. While concrete speech acts include various subjective meanings, standard and objective meanings of words or phrases are necessary for the real communication. Losev indicated that such meanings of words are realized as contextual ones as well. From his point of view “myth” is one of semantic elements of word. Every word potentially has various stories, to which it is related in real speeches. His “myth” can be compared to Saussure’s “langue”, for it is its own position in a whole semantic system. В докладе рассматриваются значения и смыслы философии языка А.Ф.Лосева, с точки зрения реального речевого акта. Лосев демонстрирует нам объективную структуру языка, в которой мы можем выявить фонетические, грамматические, смысловые и феноменологические элементы. Хотя конкретная речь содержит в себе разные субъективные значения, стандартные и объективные значения слов или словосочетаний необходимы для реальной коммуникации. Лосев показывает, что такие значения слов реализуются как контекстуальные. С его точки зрения, «миф» – один из смысловых элементов слова. Каждое слово потенциально имеет разные «сюжеты», с которыми оно соотносится в живой речи. Лосевский «миф» может быть соотнесен с понятием « langue » у Соссюра. Лосевская философия языка выясняет структуру и смысл нашей живой языковой деятельности. mar., 26 févr. 2019 12:42:00 +0100 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1396 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1398 Le sujet principal de l'intervention est la dialectique universelle (absolue) d’A.F. Losev. On la prend en compte dans le contexte du développement de la philosophie classique et contemporaine, européenne et russe. L’auteur affirme que le dernier philosophe russe (Losev) est devenu l’un des plus éminents prophètes de l’époque du passage de la science de la raison vers l’art de la raison (Fichte) avec sa réformation dialectique des sciences particulières et son mouvement du style de la pensée, propre à l’entendement (c’est-dire de la pensée de l’art, de la religion et de la philosophie) vers celui de la raison positive. The main thesis of the paper is Losev’s universal dialectic (absolute) taken in the context of the development of classical and contemporaneous philosophy, both European and Russian. The author argues that the last Russian philosopher (Losev) became one of the most eminent prophets of the epoch of transition from science of reason to art of reason (Fichte) with its dialectic reformation of particular sciences and its movement from the style of thinking peculiar to understanding to that of positive reason which is characteristic of thinking of art, of religion and of philosophy. Основной проблемой доклада выступает всеобщая (абсолютная) диалектика А.Ф. Лосева, взятая в контексте развития классической и современной европейской и русской философской мысли. Автор приходит к выводу о том, что «последний русский философ » стал одним из выдающихся «философских пророков» эпохи перехода от «Науки Разума» к «Искусству Разума» (И.Г. Фихте) с ее всеобщей диалектической реформацией частных наук и движением от рассудочного к спекулятивному, положительно-разумному стилю художественного, религиозного и философского мышления. mar., 26 févr. 2019 12:43:17 +0100 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1398 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1400 On peut dire de l’œuvre de Losev que c’est une « ontologie de l’être créateur ». L’ontologie d’A.F. Losev est vraiment unique du fait qu’elle révèle des figures très subtiles de l’être (mythe, symbole, nom, style etc.), affirmant de cette façon que l’être est constitué de plusieurs couches et qu’il contient une quantité illimitée de possibilités pour la création, à chaque moment du temps et à chaque point de l’espace. Comment la création est-elle donc possible ? Au XXe siècle, dans les faits, cette question devient identique à celle de la possibilité de l’existence véritable de l’homme. Pour Heidegger, c’est la voie « de l’être vers la mort ». Le résultat des recherches philosophiques d’A.F. Losev est différent, nous pourrions lui donner le nom de « l’être vers la vie », mais vers une vie pleine de sens dans laquelle non pas la mort, mais le miracle de la vie, ou la vie comme un miracle (la pleine autoréalisation de l’être humain) se manifestant dans le mythe, s’élève au-dessus de l’ordinaire et du chaos de l’être. In A.F. Losev’s works an amazing ontology of creation is constructed. When encountered, it is strikingly resonant with the development of modern creative processes and it appears to be a unique intellectual source, which, unfortunately, has been left undeveloped. A.F. Losev’s ontology of creation can be named the ontology of creative existence. It is unparalleled in that it reveals subtle dimensions of being (myth, symbol, name, eidos, style, etc.) while asserting that existence is stratified and it contains an infinite array of opportunities for creation literally in every moment and every point in space. The ways of discovery, exploration and retention of the existential being different and the difference of being in being are perceived in A.F. Losev’s works, which proves them of great importance. What makes creation possible? In the 20th century this problem in effect is identical to the issue of true human existence. It is Heidegger’s way of ‘existence to death’. The result of Losev’s philosophical research is different and we would call it ‘existence to life’, towards life which is conscious, where not death but the miracle of life, or life as a miracle (complete human self-actualization), appearing in the myth, elevates the human above everyday life and the chaos of existence. В трудах А.Ф. Лосева выстроена удивительная онтология творчества, которая при соприкосновении с нею поражает своей резонансностью с развитием современных креативных процессов, и представляет собой уникальный интеллектуальный ресурс, к сожалению, не освоенный современной культурой. А.Ф. Лосева можно назвать «онтологией созидающего бытия». Она совершенно уникальна тем, что открывает тончайшие размерности бытия (миф, символ, имя, эйдос, стиль и т.д.), утверждая тем самым, что бытие многослойно и содержит бесконечное количество возможностей для творчества буквально в каждый момент времени и в каждой точке пространства. В трудах А.Ф.Лосева открываются, что особенно значимо, – способы открытия, освоения и удержания иного, инобытия в бытии. Как же возможно творчество? Этот вопрос в XX веке фактически становится тождественным вопросу о возможности подлинного существования человека. Для Хайдеггера - это путь «бытия к смерти». Результат философских исканий Лосева иной, мы бы назвали его, «бытие к жизни», но к жизни осмысленной, в которой не смерть, но чудо жизни, или жизнь как чудо (полное самоосуществление человека), являющееся в мифе, поднимает над повседневностью и хаосом бытия. mar., 26 févr. 2019 12:44:56 +0100 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1400 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/4500 Dans cet exposé, nous examinons comment peut être utilisée la théorie du symbole d’A.F. Losev, en ce qui concerne, en particulier, l’étude du théâtre et l’impact des phénomènes de la culture sur la langue théâtrale. La théorie du symbole d’A.F. Losev permet de mettre en valeur toute la gamme des changements possibles de la symbolique du théâtre, en allant du système simple des signes jusqu’à l’image complexe symbolique de la réalité. Des conclusions sont présentées sur le développement de la symbolique théâtrale dans le théâtre moderne européen. We discuss the prospects of Losev’s Symbol Theory when applied for studies of theater as cultural phenomena as well as the related theatrical language transformations. We conclude that Losev’s theory allows one to understand the entire range of theatrical symbolism varying from plain system of images to symbolic reality reflection. This holds value for further studies on the symbolic language of modern European theater. В сиатье рассматривается вопрос о том, как теория символа А.Ф. Лосева может быть использована, в частности, применительно к изучению театра и влияния культурных феноменов на театральный язык. Теория символа А.Ф. Лосева позволяет выделить весь спектр возможных изменений в символике театра, от простой знаковой системы до сложного символического образа действительности. Представлены выводы о развитии театральной символики в современном европейском театре. dim., 11 févr. 2024 12:33:41 +0100 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/4500 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1402 Cet article représente une analyse de la théorie du signe linguistique d’A.F. Losev à travers son système d’axiomes linguistiques. En un premier temps, nous résumons la critique que Losev développe à l’encontre des théories dites négatives. Puis, l’analyse de sa propre théorie est donnée en comparaison avec les postulats des études historico-épistémologiques de F. Dosse et S. Auroux. This article is devoted to the analysis of the theory of sing in linguistic of A.F. Losev through his axiomatical system. For the first time we summarize the criticism of main theses treated as negatives. The analysis of his own theory is done in comparison with the historical and epistemological theses of F. Dosse and S. Auroux. В теоретическом наследии А.Ф. Лосева мы открываем фундаментальную область, относящуюся одновременно как к философии, так и к лингвистике – это концепция языкового знака. В процессе построения этой теории (в форме аксиоматики) А. Ф. Лосев определяет свою позицию по отношению к другим подходам, начиная с античности. Поставив перед собой цель построения положительной теории языкового знака и значения, он характеризует как негативные целый ряд существующих концепций. Следуя за А. Ф. Лосевым, автор дает в докладе обзор недостатков отрицательный теорий и тех способов преодоления этих недостатков, которые предложены в лосевской аксиоматике теории языкового знака. mar., 26 févr. 2019 12:46:01 +0100 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1402 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1403 Le paradigme dominant des temps modernes peut être qualifié d’hypothèse pansémiotique, anti-référentielle, qui récuse la possibilité de la perception de la réalité sans l’intermédiaire du signe, sans l’action de la catégorialité. Les philosophes russes du début du XXe siècle comme P.A. Florenski, S.N. Boulgakov et A.F. Losev ont opté, dans leur théorie du Nom (et surtout du nom propre), pour une autre voie : ils ont démontré la possibilité d’une correspondance entre le signe et l’objet, la transformation du signe en un symbole qui ne représente pas, mais est d’une certaine façon uni à l’objet dénommé. Il est possible qu’ils aient ressenti ce lien comme une utopie ou comme un héritage perdu, comme une faculté perdue par la culture, qu’il convient de regretter. C’est de là qu’est né l’intérêt de Florenski, Boulgakov, Ern et, ultérieurement, de Losev pour la glorification du Nom. The prevailing paradigm of modern times can be qualified as a pan-semiotic, anti-referential hypothesis, which challenges the possibility of the perception of reality without the medium of signs, without the action of categoriality. The Russian philosophers at the beginning of the 20th century, such as P.A. Florenski, S.N. Bulgakov and A.F. Losev, opted for another way, in their theory of the Name (and above all of the proper Name): they showed the possibility of a correspondence between the sign and the object, the transformation of the sign into a no-representing symbol, somehow linked to the object named. The may have felt this link as a utopia, or as some lost inheritance, some faculty lost through culture, it behoves one to regret. Hence the interest of Florenski, Bulgakov, Ern and later of Losev for the glorification of the Name. Господствующая парадигма Нового времени может быть названа пансемиотической, антиреференциальной гипотезой, отрицающей возможность восприятия реальности без посредничества знака, без действия категориальности. Русские философы начала XX века П.А. Флоренский, С.Н. Булгаков и А.Ф. Лосев в своей теории имени (и особенно − собственного имени) избрали другой путь: они доказывали возможность непосредственного соответствия знака и предмета, превращения знака в символ, который не представляет обозначаемый предмет непосредственно, но каким-то образом соединен с ним. Возможно, они ощущали эту связь как утопию или как потерянное наследие, утраченную культурой способность, о которой следует тосковать. Отсюда возник интерес Флоренского, Булгакова, Эрна и в дальнейшем и Лосева к имяславию. mar., 26 févr. 2019 12:46:57 +0100 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1403 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1404 Dans cet article, nous montrons l’importance du rôle qu’a joué la Philosophie du Nom (Onomatodoxie) dans le développement de la métaphysique, depuis l’Antiquité jusqu’à nos jours. L’Onomatodoxie (glorification du Nom), envisagée en tant qu’orientation métaphysique fondamentale de la pensée russe, et en tant que reflétant, en général, l’orientation réaliste (ontologique) opposée au nominalisme, nous permet d’approcher de façon originale les thèses ontologiques du Cratyle. Nous prenons en compte l’attitude de Losev à l’égard des compréhensions antique et chrétienne de l’onomatodoxie et analysons la pertinence des discussions sur la nature chrétienne et orthodoxe de l’onomatodoxie et sur la dépendance de Losev par rapport au platonisme. In the article opens importance of Philosophy of Name problematics for development of metaphysics from antiquity up to now. Onomatodoxy is thought as an original metaphysical direction in Russian thought; gives the analysis of the basic ontologic positions of Plato’s dialogue Kratil (Onomatodoxy as the realistic (ontologic) doctrine about a name in a counterbalance to nominalism); considers A.F. Losev's attitude to antique and christian (Hesychasm) understanding of Onomatodoxy and analyses discussions about an opportunity of christianо-orthodox Onomatodoxy and dependence of A.F. Losev’s Onomatodoxy from Platonism. В статье вскрывается важность имяславческой проблематики для развития метафизики от античности до наших дней. Имяславие также представлено как оригинальное направление метафизики в русской мысли. Дается анализ основных онтологических положений диалога Платона «Kratil» (имяславие как реалистическое (онтологическое) учение об имени в противовес номинализму). Рассматривается трактовка А.Ф. Лосевым античного и христианского (исихастского) понимания имяславия. Анализируются дискуссии о возможности христианско-православного имяславия и зависимость имяславия А.Ф. Лосева от платонизма. mar., 26 févr. 2019 12:48:28 +0100 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1404 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1406 La philosophie des mathématiques d'A.F. Losev et le problème du fondement de la glorification du Nom En ce qui concerne la description des liens entre les mathématiques et la glorification du Nom, il y a aujourd’hui beaucoup moins de recherches que dans la philologie et la linguistique. En termes généraux, ces liens ne sont pourtant pas étonnants si l’on appréhende les mathématiques comme une langue symbolique spécifique. L’activité de Losev en tant que glorificateur du Nom est bien connue. Grâce aux publications récentes des archives du philosophe nous pouvons affirmer qu’il considérait (tout comme les penseurs qui lui sont les plus proches) certaines avancées des mathématiques contemporaines comme littéralement « au service de la glorification du Nom ». Cela concerne avant tout la théorie des ensembles infinis créée par G. Cantor au début du XXe siècle. Losev a décelé un parallélisme évident entre les plus importantes affirmations de la théorie des ensembles de Cantor et les principes de la doctrine des noms. Ainsi, alors que la glorification du Nom trouvait une justification supplémentaire grâce aux mathématiques, la théorie mathématique, quant à elle, se renforçait grâce à la glorification du Nom. The history and a periodization of disputes on Imja Bozhija honoring developed basically in Russia in the first half of 20th century is considered in this work. Thus the special attention is given to a question of using scientific argument in these disputes and A.F. Losev's attempt to use here mathematical reasons and the analogies taken, in particular, from the theory of infinite sets is specially considered here. Scientific theories were considered as being "on service of imiaslavia". It is shown also that ideas from "philosophy of Name philosophies" were incorporated by Losev to the field of problems of mathematics bases. Examples of modern logic researches and works in linguistics which in some way continue the planned tendency are also given here. Философия языка, как известно, получила существенное развитие после того, как проблематика Афонского спора о почитании Имени Божия стала предметом обсуждения в среде русской интеллигенции. Как представляется, некоторую аналогию следует провести и в области философии математики, хотя здесь, в описании связей математики и имяславия, пока еще можно указать куда меньше исследований, чем в последнее время их было в филологии и лингвистике. В самом общем виде такая связь представляется не столь уж неожиданной, если понимать математику как символический язык особого рода (что верно) и тогда находить в проблематике имяславия важнейшие основания для представления глубинной сущности такого языка. Уже можно назвать работы, в которых о важных связях математики и имяславия говорится в явочном порядке: Л. Грэхем, М. Кантор, Д.Ф. Егоров (основатель Московской математической школы и известный «имяславец») и его прямой ученик Н.Н. Лузин. Можно также прибавить пример из творческой биографии польского математика С. Лесьневского (во времена Афонского спора указанный ученый жил в России, у него были возможности следить за вспыхнувшей полемикой «имяславцев» и «имяборцев» и потому он почерпнул из нее вдохновляющие ориентиры для собственной работы уже в области оснований математики). Следует, правда, отметить, что в названных только что примерах еще предстоит уточнить немаловажные детали фактического характера, многое покамест остается на уровне историко-научных гипотез. Куда яснее обрисовывается существо интересующего нас вопроса на примере творческого наследия А.Ф. Лосева. Его активная имяславская деятельность хорошо известна. Благодаря ряду недавних публикаций из архива философа теперь можно с уверенностью утверждать, что он (вероятно, как и духовно близкие ему мыслители) рассматривал некоторые достижения современной математики состоящими буквально «на службе имяславия». Это прежде всего относится к теории бесконечных множеств, созданной к началу ХХ века Г. Кантором, и в которой Лосев вполне разработанный аппарат именно научно-аналитического уровня, подходящий для прояснения «логической структуры имени в ее бесконечном и конечном функционировании» («Имяславие», ок. 1919). Опираясь на сохранившиеся материалы, можно достаточно убедительно показать, как именно «перелагал» А.Ф. Лосев содержательные установки имяславия на язык соотношений части и целого, элемента и множества, порядка множества и мощности множества и т.д., то есть на язык основных понятий теории множеств. mar., 26 févr. 2019 12:49:37 +0100 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1406 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1408 Les représentations de l’époque romantique ont été élevées par A.F. Losev au rang de catégories philosophiques précises et rigoureuses énonçant des vérités sur la musique et valables pour toutes les époques. Les représentations néoplatoniciennes sur la verticale de la Création ont elles aussi permis à A.F. Losev de fonder sur le plan philosophique le statut supra-noétique de l’objet musical en l’associant au chiffre. Ainsi, non seulement le chiffre exprime l’aspect structuré de la musique, mais il fixe également son statut ontologique entre la source supra-noétique (Une) et le monde des images concrètes et des notions (eidos). En établissant une synthèse des sources néoplatonicienne et romantique, A.F. Losev définit la musique comme devenir (de la vie) des chiffres dans le temps. Dans les textes d’A.F. Losev, la mythologie apparaît non seulement comme une source, mais également comme l’accomplissement de la philosophie de la musique. La philosophie pense la musique comme telle, « en soi » ; Les images mythologiques figuratives donnent une projection de la musique dans toute sa réalité extra-musicale ; c’est dans le mythe comme Nom déployé de l’être que se révèle le lien de la musique et du monde. In Losev’s works philosophy and mythology are divided but consist the whole One. Losev’s philosophy of music sinthesizes. Neoplatonic and Romantic sources. According to Losev, music is expression of the life of numbers (a meonic-hyletic element of number) – number is considered in the system of Neoplatonic thought and so is maximally near to the Absolute (the One, God). Another important part of Losev’s philosophy of music is a doctrine on ineffable musical essence (meaning), which reveales itself in energy, name and mythos. The sources of this doctrine are St. Gregory Palamas and Onomatodoxe. The difference between mythology of absolute music (classical-romantic music of New Europe) and music of Absolute mythology (Christianity) is a general subject of Losev’s artistic works. В качестве отпраной точки доклада берется идея Лосева о связи любой философской теории с породившей ее мифологией. Для лосевской философии музыки основополагающее значение имели, прежде всего, романтический миф о музыке (Новалис, Шеллинг, Гофман, Вагнер) и неоплатоническая мифология числа (Плотин, Прокл). Именно эти два истока в единстве и создают наиболее адекватное смысловое поле для осмысления музыкальных феноменов. Представления романтического века: рождение идеи абсолютной музыки, понимание музыки как иррациональной, «женственной», бесформенной стихии, акцент на категории становления, процессуального развития формы — все это было возведено Лосевым в ранг строгих и точных философских категорий, высказывающих о музыке истины, актуальные для всех времен, а не только указанного века. Так же и неоплатонические представления о вертикали мироздания позволили Лосеву философски обосновать сверхпонятийный статус музыкального предмета, связав его с числом. При этом число отражает не только структурную сторону музыки, но и фиксирует ее онтологический статус (между сверхпонятийным истоком – Единым – и миром конкретных образов и понятий (эйдосов). Синтезируя неоплатонический и романтический истоки, Лосев дает определение музыки как становления (жизни) чисел во времени. В текстах Лосева мифология является не только истоком, но и завершением философии музыки. Философия осмысляет музыку ка таковую, «в себе»; образно-мифологические картины дают проекцию музыки на всю внемузыкальную реальность, в мифе как развернутом имени сущности раскрывается связь музыки с миром. mar., 26 févr. 2019 12:50:50 +0100 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1408 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1410 L’actualisation de la conception byzantine de l’être chez Losev rejoint la tradition slavophile dans sa référence à l’héritage byzantin et dans ses tentatives de rattacher la Russie pré-pétrovienne à cet héritage. Cependant, dans cet article, nous montrerons qu’A.F. Losev apparaît aussi comme le représentant du regard « occidental » porté sur Byzance, en particulier, lorsqu’il analyse la conception byzantine de l’être à travers le prisme de la catégorie du « mythe ». Selon lui, le mythe est une forme nécessaire à la philosophie, et la mythologie absolue coïncide généralement avec la dialectique. Mais, en Russie comme à Byzance, la conception historique byzantine de l’être a trouvé une expression dans la structure du savoir philosophique comme dans la pratique religieuse, et, pour Losev, le mythe absolu, c’est le Nom de Dieu magique déployé dans l’enseignement conjoint du palamisme et de l’Orthodoxie. Actualizing the Byzantine conception of being, A. F. Losev succeeds the tradition of Slavophils in addressing to the Byzantine heritage and in attempts to link to it the pre-Petrine Russia. At the same time in this article will be established the point that A. F. Losev was as well a representative of the «occidental» approuch to Byzantine which manifests itself particularly in the fact that he analyses the Byzantine conception of being through the prism of the category of «myth». According to Losev, the myth is an indispensable part of philosophy, and the absolute philosophy coincides with dialectics. But in Russia, as in Byzantine, the historical Byzantine conception of being has found expression in the structure of philosophical knowledge as the religious practice, and for Losev the absolute myth is the magic Name of God, unfolding in the doctrine combining Hesychasm and Orthodoxy. Актуализируя византийскую концепцию бытия, Лосев следует славянофильской традиции в обращении к византийскому наследию и в попытках связать с ним допетровскую Русь. Вместе с тем в данной статье будет показано, что Лосев был также представителем «западного» подхода к Византии, особенно сказывающегося в том, что он анализирует византийскую концепцию бытия сквозь призму категории «мифа». По Лосеву, миф является необходимой формой философии, и абсолютная мифология в целом совпадает с диалектикой. Но в России, как и в Византии, историческая византийская концепция бытия нашла выражение в структуре философского знания как религиозной практики, и для Лосева абсолютный миф есть магическое Имя Бога, раскрывающееся в учении, объединяющем паламизм и православие. mar., 26 févr. 2019 12:51:41 +0100 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1410 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1412 La forme de la dialectique de Losev, qui se développe en tétrades et pentades, peut sembler plus concrète que celle de Hуgel qui s’accomplit en triades, mais cette hypothèse ne peut toutefois se justifier. Lors d’une analyse logique de la méthodologie de Losev, il apparaît que sur le plan logique, chez Losev, le caractère concret de la triade hégélienne se divise en quatre éléments. Si, chez Losev, le caractère concret de la triade hégélienne se trouve décomposé dans la tétrade et la pentade cela s’explique par le fait que sa dialectique emprunte sa forme à la pensée néoplatonicienne, et que n’est donc pas complètement levée la détermination immédiate de la logique (l’idée) – la nature, dont le principe est l’être-posé-hors (Außereinandersein) et dont la forme de la nécessité présuppose quatre et cinq éléments. L’autre aspect de la logique est l’esprit, dans lequel, en vertu de son caractère concret, la forme fondamentale de la nécessité est la trinité. Cependant, la détermination de l’esprit dans la dialectique antique reste universelle au niveau abstrait et ne parvient pas à une détermination du fini, ni, par conséquent, de la subjectivité. The assumption, that Losev’s tetrad and pentad dialectic is more concrete than Hegel’s triadic one, does not prove itself. The reason why Losev dissociates Hegel’s triad into tetrad and pentad is explained by that he borrows the form of Neo-Platonist thought in which immediate determinacy of the logical, i.e. nature, has not yet been sublated. This shortage has been inherited by Russian religious thought through byzantine Neo-Platonism. And as far as the religious is substantial for national spirit, it manifests itself in the determinacy of the Russian cultural-historical type in which universality turns out to be prevailing over particularity, and thus, the Christian principle does not achieve its development as concrete totality. Лосевская форма диалектики, получающая реализацию в теткрактидах и пентадах, может представляться по видимости более конкретной, нежели гегелевская, которая осуществляется триадически, однако, это предположение себя не оправдывает. При логическом анализе лосевской методологии выясняется, что в логическом аспекте конкретность гегелевской триады распадается на четыре момента у Лосева. То, почему в лосевской диалектике конкретность гегелевской триады оказывается распавшейся в тетрактиду и пентаду объясняется тем, что она заимствует форму неоплатоновской мысли, в которой еще не вполне снята непосредственная определенность логического (идеи) – природа, принципом каковой является внеположность моментов, а формой необходимости четверичность и пятеричность. Другим аспектом логического является дух, в котором в силу его конкретности основная форма необходимости – троичность. Однако, определенность духа в античной диалектике остается абстрактно всеобщей и не достигает определенности конечного и, как следствие, субъективности. mar., 26 févr. 2019 12:52:22 +0100 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1412 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1414 Cet article se propose d’étudier la place que tient la littérature russe dans l’œuvre de Losev, qui s’étend de l’époque de l’Âge d’Argent à la fin de l’époque soviétique. On y découvre l’intérêt profond et constant de Losev pour la littérature. Si dans ses œuvres précoces, les sources littéraires servent à illustrer ses thèses philosophiques, dans sa période tardive elles ont en outre une fonction essentielle dans sa quête spirituelle. Le recours de Losev à la littérature russe est en accord avec les principes philosophiques et les fondements de sa conception du monde : la compréhension de l’être, la parole vivante et le fonctionnement du signe, du symbole et du mythe. L’analyse faite par Losev de la littérature russe et, en particulier, du symbolisme s’inscrit dans un horizon nouveau de compréhension de la création littéraire. The article suggests studying the part that Russian literature plays in Losev’s work, stretching from the Silver century to the end of the Soviet age. In his work there is a detailed and continuous interest in this domain. In the early stage of his work literary sources serve as illustration to his philosophical thesis, but in the last stage they also have an essential function in his spiritual search. Losev’s addressing to Russian literature is coordinated with philosophical principles and foundations of his world view: comprehension of being, a vivid word and functioning of a sign, a symbol and a myth. Losev’s analysis of Russian literature and particularly Symbolism is in line with a new horizon of understanding literary creation. Имея базовое философско-филологическое образование, Лосев часто обращался к русской литературе и использовал её богатый материал для подтверждения своих философских и мировоззренческих принципов. Среди них на первый план выдвигается понятие бытия как становления, трактуемое в смысловом ракурсе. Знание русской литературы демонстрируется обилием использованных примеров в лосевских работах, преимущественно посвященных преимущественно вопросу символа и мифа. В данном докладе приводятся ссылки на труды мыслителя как раннего, так и позднего периодов: «Диалектика мифа», «Знак. Символ. Миф», «Проблема символа и реалистическое искусство», «Страсть к диалектике», «Форма. Стиль. Выражение». mar., 26 févr. 2019 12:53:00 +0100 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1414 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1416 Dans cet exposé, nous poserons la question de la nécessité de prendre en considération la relation d’A.F. Losev à la littérature étrangère. Les étapes et les aspects de cette question majeure qui, curieusement, est restée jusqu’à nos jours ignorée des chercheurs, seront évoquées. Nous tenterons de déterminer quand et dans quelles conditions a germé l’intérêt de Losev non seulement pour l’antiquité, mais également pour les auteurs classiques en général. Nous constaterons que dans le champ de vision losévien, on rencontre des figures clé de la littérature d’Europe occidentale, telles que Dante et Goethe, les œuvres des romantiques allemands, en premier lieu E.T.A. Hoffman, mais également des auteurs occidentaux contemporains du philosophe, appartenant à des orientations totalement différentes (par exemple, Herbert Wells et Romain Rolland). En outre, la relation losévienne aux auteurs classiques occidentaux ne se limite pas au rôle de « lecteur » : Losev incarne à sa manière les traditions de la littérature d’Europe occidentale dans son œuvre, non seulement scientifique, mais également littéraire. In her article ‘Losev’s creative work and traditions of Western culture’ Prof. Elena Taho-Godi (Moscow State University) delineates the main aspects of the problem raised. From his grammar-school years Losev developed a keen interest in classical authors, as well as in the works of Dante, Goethe and German romantics, Flammarion’s and Wells’ novels. This interest later found its expression not only in his scholarly work (Losev intended to build a comprehensive typology of all Western European culture – from the ancients to the modern age) but also in his creative work, in verse and prose. However, following traditions originating in Western culture does not stamp out his distinct individuality or give his artistic work an eclectic touch. В статье профессора Московского государственного университета им. М.В. Ломоносова Елены Тахо-Годи «Творчество А.Ф. Лосева и традиции западноевропейской литературы» намечаются основные вехи и аспекты поднятой проблемы. Зарожденный еще в гимназические годы интерес к творчеству античных авторов, Данте, Гёте и немецких романтиков, к романам Фламариона и Уэллса реализовался в дальнейшем не только в научных трудах, в которых Лосев-философ намеревался выстроить целостную типологию всей западноевропейской культуры – от античности до современности, но и в лосевском художественном творчестве – в стихах и прозе. Однако следование традициям, восходящим к западноевропейской литературе, ни в коей мере не подавляет лосевскую индивидуальность, не предает его художественному творчеству эклектический характер. mar., 26 févr. 2019 12:53:52 +0100 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1416 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1419 L’objectif principal de cet article est de montrer que, dès le départ, « la pensée sur la musique » d’A.F. Losev n’a pas été liée à la musique réelle, empirique. La théorie de la musique d’A.F. Losev n’a rien de commun avec la musicologie et les recherches des musicologues de son époque, qui se sont toujours limitées à la « première » couche de l’œuvre musicale, autrement dit à la couche matérielle et sonore. En outre, il ne peut aucunement être question, chez Losev, d’une quelconque « esthétique de la musique », puisque le philosophe russe utilise la musique exclusivement comme un champ lui permettant d’exposer une image du monde fortement empreinte de néoplatonicienne. En effet, plus que Nietzsche ou Wagner, c’est Proclus que Losev suit ici, en reproduisant la structure compositionnelle précise de ses concepts, qu’il transforme en l’assimilant à la composition de l’œuvre musicale, et qu’il transpose dans son époque. Le néoplatonisme de Proclus constitue la source de la « pensée sur la musique » d’A.F. Losev, qui a créé une « composition conceptuelle » et fait de celle-ci le fondement du monde. The basic intention of this article is to establish a point that the A.F. Losev’s « thoughts on music » in the first place had not been linked to the real, empirical music. The Losev’s theory of music have nothing in common with the musicology and the musicological case studies of his epoch which were confined to the surface layer of a piece of music, that is to say to its material and soniferous aspects. More than that, A.F. Losev adhered to the opinion that it was irrelevant even to raise a question of musical aesthetics as such because the Russian philosopher utilizes music exceptionally as the conceptual capacity which allows him to create an image of the universe, greatly affected by Neoplatonism. Actually, A.F. Losev, following the path of Proclus rather than that of Nietzsche or Wagner, strictly reproduces the compositional structure of Proclus’s conception adapting it to composition of a piece of music and transposing it onto his time. The Neoplatonism by Proclus constitutes the source of the «thoughts on music» by A.F. Losev who created the special «conceptual composition» and made of it the foundation of the world. Главная цель данной статьи – показать, что «мышление о музыке» А.Ф. Лосева с самого начала не было связано с реальной, эмпирической музыкой. Теория музыки А.Ф. Лосева не имеет ничего общего с музыковедением и исследованиями музыковедов его времени, которые ограничивались «первым» слоем музыкального произведения, иначе говоря – его материальной и звуковой сторонами. Более того, по Лосеву, вообще не может быть поставлен вопрос о собственно «музыкальной эстетике», поскольку русский философ использует музыку исключительно как область, которая позволяет ему создать образ мира, несущий на себе отчетливый отпечаток неоплатонизма. В самом деле, более чем за Ницше или Вагнером, Лосев следовал в этом за Проклом, строго воспроизводя композиционную структуру его концепции, а затем трансформируя ее путем адаптации к композиции музыкального произведения и проецируя ее на свою эпоху. Неоплатонизм Прокла представляет собой источник «мышления о музыке» А.Ф. Лосева, создавшего своеобразную «концептуальную композицию» и сделавшего из нее основу мира. mar., 26 févr. 2019 13:59:56 +0100 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1419 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1421 Le rapprochement d’Aleksej Losev et de Hans Urs von Balthasar permet d’envisager en même temps la pensée théologique orientale et occidentale, et de percevoir les différences et les points de rencontre entre les deux traditions et les deux modes de pensée. Les deux auteurs ont eu une démarche d’« autobiographie intellectuelle » : Iz besed i vospominanija d’Alekseï Losev publié en 1988, et Petit guide de lecture pour mes livres de Balthasar, écrit en 1955. Nous posons la question du genre de ces deux textes, en étudiant le pacte autobiographique qui unit l’auteur à son lecteur, puis nous abordons la question de la dialectique entre fragment et totalité, centrale pour le genre autobiographique. Nous évoquons enfin l’anti-subjectivisme qui unit ces deux auteurs, signe d’une pensée de la vie de l’homme en Dieu. The comparison between Aleksey Losev and Hans Urs von Balthasar aims to regard the oriental and occidental theological thought in order to underlight the differences and similarities between these two traditions. Both authors wrote an “intellectual autobiography”: Losev’s Iz besed I vospominanija, published in 1988 and Balthasar’s Kleiner Lageplan zu meinen Büchern, wroten in 1955. We analyse the autobiographical pact, which links the author and the reader, then we question the dialectic between the fragment and the totality, which is central for autobiography. Finally we evoke anti-subjectivism, which caracterises Losev’s and Balthasar’s autobiography, and which signs a thought of men’s life into God. Алексей Лосев и Ганс Урс фон Бальтазар оба писали автобиографические тексты, касающиеся не личной жизни, но жизнь своих идей («Из бесед и воспоминаний» Лосева, «Маленький путеводитель по моим книгам» Бальтазара). В начале доклада ставится вопрос о жанре этих текстов, для чего анализируется особый контракт, связывающий автора с его читателем, затем изучается центральная для автобиографии проблема − диалектика соотношения между фрагментом и целостностью текста. На основе произведённого анализа формы, далее обсуждается проблема анти-субъективизма, который объединяет двух мыслителей. Хотя анти-субъективизм звучит как парадокс в контексте автобиографии, он на самом деле указывает на то, что авторы имеют в виду жизнь человека по отношению к Богу. mar., 26 févr. 2019 14:01:13 +0100 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1421 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1422 Le mythe comme l’Être même, et la dialectique comme le mode de son interprétation sont deux éléments de la philosophie d’Alekseï Losev dans laquelle apparaissent aussi d’autres éléments apparentés aux constructions philosophique de l’école du néo-kantisme de Marbourg. Dans sa critique de l’étroitesse de l’interprétation des idées platoniciennes par les néo-kantiens, le philosophe russe recourt à la phénoménologie de Husserl et à son eidétique. Pour Losev, la sphère eidétique, à l’opposé de la sphère logique, a plus affaire à la part intuitive de l’essence de l’idée. Mais, si ces deux sphères (eidétique et logique) sont envisagées ensemble et non séparément, elles peuvent alors permettre d’accéder à l’essence en tant que telle. Seulement, une telle démarche nécessite, selon Losev, le recours à la dialectique. Myth, as existence itself, and dialectics, as a way of comprehending existence, are the two elements of A. Losev’s philosophy in which a point of intersection with the philosophical constructions of the Marburg School of Neo-Kantianism appears. Criticizing Neo-Kantian philosophers for their one-sided interpretation of ideas the Russian philosopher resorts to E. Husserl’s phenomenology and to the eidetic essence of an idea that he discovered. In contrast to the logical, the eidetic mainly deals with intuitive side of the idea. Only together, and not in separation, can the eidetic and the logical of the idea express the essence as it is. But for this, according to A. Losev, the eidetic and the logical of the idea should not be considered one-sidedly, but dialectically. Losev makes an attempt at reconstructing ancient philosophy in order to demonstrate the existence of a different line - the line of the Christian continuation of Hellenic wisdom. For Platonism, with its mythology and dialectics, does not have its further realization in the transcendentalism of Kant and Cohen, who repudiated real existence; or in the phenomenology of Husserl’s who, likewise, did not come close to existence; but in Neo-Platonism and, later on, in the apophaticism of Dionysius the Areopagite, and in formulation of the essence of Trinity and Christ of the Church Fathers. Миф, как само бытие, и диалектика, как способ его осмысления, – две стихии философии А. Лосева, в которых возникает и пересечение с философскими конструкциями марбургской школы неокантианства. В своей критике односторонности истолкования понятия идеи неокантианцами русский философ прибегает к помощи феноменологии Гуссерля и открытого им эйдетического смысла сущности идей. В отличие от логического, эйдетическое обращено в большей степени к интуитивной стороне сущности идеи. Лишь вместе, но не раздельно эйдетическое и логическое идеи могут выразить сущность как таковую. Однако для этого эйдетическое и логическое идеи должны рассматриваться, по А. Лосеву, не односторонне, а диалектически. Реконструкцию античной философии он предпринимает с целью продемонстрировать наличие другой, а именно христианской, линии развития эллинской мудрости. Поэтому платонизм с его мифологией и диалектикой получает свое дальнейшее претворение не в трансцендентализме Канта и Когена, отрекшегося от реального бытия, не в феноменологии Гуссерля, также к бытию не приблизившейся, но в неоплатонизме и далее в апофатическом богословии Дионисия Ареопагита и формулировках сущности Троицы и Христа у святых Отцов и Учителей Церкви. mar., 26 févr. 2019 14:41:44 +0100 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1422 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1424 De l’avis d’A.F. Losev, le mythe constitue la base paradigmatique et le principe constituant de toute culture, ancienne ou non. Le contenu de chaque culture individuelle, y compris de ses variantes modernes, est une explication du mythe originel, perçu intuitivement, puis soumis à une réflexion de plus en plus stricte, menant, dans ce cas, à une formalisation inévitable. Étant donné que la culture est une matrice symbolique qui détermine le type des liens et des rapports sociaux, il est possible d’affirmer que c’est ce fondement mythique qui conditionne le caractère de l’interaction sociale et donc la structure et les spécificités du fonctionnement de telle ou telle société. Quant au mythe lui-même, il est un mot, une méta-narration qui contient implicitement toute la plénitude de ses manifestations possibles dans le contexte de la culture et par conséquent dans les différentes pratiques sociales. Comme nous pouvons le voir, la théorie du mythe d’A.F. Losev s’inscrit organiquement dans le discours philosophique, sociologique et culturologique moderne, et le lecteur européen n’a plus qu’à découvrir son potentiel heuristique. Myth theory is the central point of Losev’s philosophy. His original conception according to which myth is the paradigmatic basis of any culture (and not only of the ancient one), its constitutive principle, anticipated many future achievements in this sphere and has not lost its actuality so far. That is why it organically fits in and broadens the space of contemporaneous philosophical, sociological and culturological discourse, and its heuristic potential is yet to be discovered by the European reader. Теория мифа – центральный пункт философской системы А.Ф. Лосева. Эта оригинальная, поднявшая представления о мифе на принципиально новый уровень концепция, предвосхитила многие будущие достижения в этой области и до сих пор не утратила своей актуальности. Попытаемся кратко описать её основные идеи. По мнению А.Ф. Лосева, миф выступает парадигмальной основой любой, а не только древней, культуры, её конститутивным принципом. Содержание каждой конкретной культуры, в том числе и современных её разновидностей, есть экспликация исходного мифа изначально данного и воспринимаемого интуитивно, а затем подвергающегося всё более строгой рефлексии, приводящей к неминуемой в этом случае формализации. Поскольку культура выступает символической матрицей определяющей тип социальных связей и отношений, то можно с полным правом утверждать, что именно исходным мифическим основанием обусловливается характер социального взаимодействия, а значит структура и особенности функционирования того или иного общества. Сам же по себе миф есть слово, некая метанаррация, имплицитно содержащая в себе всю полноту своих возможных проявлений в контексте культуры и, как следствие, различных социальных практиках. Подобные идеи можно встретить в большинстве современных западный научных концепций, что лишний раз доказывает их актуальность. Как видим, теория мифа А.Ф. Лосева органично вписывается и во многом расширяет пространство современного философского, социологического и культурологического дискурса, а её эвристический потенциал ещё только предстоит открыть европейскому читателю. mar., 26 févr. 2019 14:44:04 +0100 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1424 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1426 Le fait que diverses théories d’invariabilité sont apparues pendant la crise de la culture précédant et suivant la première guerre mondiale n’est pas dû au hasard. Les « Recherches logiques » d’Edmund Husserl se sont avérées influentes en Russie, mais le phénomène de la « glorification du Nom », à la suite duquel est apparue la « philosophie du Nom » originale russe n’a pas été moins important. Dans ce contexte, nous présenterons dans cet exposé la théorie de la sémantique, dans les premiers écrits d’A.F. Losev comme dans ses écrits plus tardifs. Si dans ses premiers ouvrages, dont la « Dialectique du Mythe » ou la « Philosophie du Nom », A.F. Losev présente la signification comme un nœud sémantique qui, dans le flux de la parole (dans l’énonciation, dans le récit ou justement dans le mythe), se dénoue, dans ses deniers ouvrages, A.F. Losev voit dans la signification invariable, y compris dans les catégories grammaticales, la force d’interprétation du monde parlant ; autrement dit, à l’instar de la métaphore, l’essence des choses dénommées est définie par la signification invariable des unités linguistiques. Cette sémantique de l’interprétation d’A.F. Losev peut être comparée à certaines autres représentations de son époque, comme par exemple, la théorie de l’étymon de Pavel Florenski, mais également avec les théories actuelles de la sémantique, notamment avec la notion de prototype. The main task of theoretical semantics is to investigate the relations between invariant and variant meanings of linguistic units – such as words, syntactic units, grammatical forms – in the systems of languages as well as at the level of utterances. Theories of semantics are focusing either variance or invariance as the first principle of language. In many cases the standpoint in linguistics is in accordance with some demands of the time. It’s not accidental that in the crisis of culture before and after World War I different theories of invariance were arising. Especially influential in Russia were Edmund Husserls “Logical investigations”, but not less important was the so called “Glorification of the Name”, which inspired the later “Philosophy of the Name”. In this context the paper deals with the semantic theory of A.F. Losev in his early period up to 1930 as well as in his linguistic investigations in the 70th and 80th of the last century. In his early works, especially in the “Philosophy of the Name” and the “Dialectics of Myth”, Losev sees in meaning a semantic cluster, which becomes “open” and develops within speech (in sentences, narrations or myths). The works of the late period investigate invariant meanings of words and grammatical categories in the sense of some interpretive force. Using a word or some grammatical category, the speaker already interprets some state of affairs. In a sense, all invariant meaning seems to be metaphorical, i.e. meanings are interpretations of the world. Losev’s “Semantic of interpretation” has been compared to explicit and inherent semantic theories of Pavel Florensky and Edmund Husserl. Furthermore some parallels to actual semantic terms have been drawn, firstly to the term of prototype. Главная задача теоретической семантики состоит в высветлении отношений между инвариантными и вариантными значениями языковых единиц (слов, синтаксических единиц, грамматических форм) в системе языка и на уровне высказывания. Определенные теории семантики обосновывают первичность или инвариантности или вариантности в языке. И нередко обозновываемая точка зрения соответствует общим требованиям общественного контекста и исторического момента. Не случайно в эпоху кризиса культуры до и после Первой мировой войны сложились разные теории инвариантности. В России влиятельными оказались «Логические исследования» Эдмунда Гуссерля. Однако не менее важно было и такое явление, как «имяславие», вслед за которым возникла своеобразная русская «философия имени». Теория семантики раннего и позднего А.Ф. Лосева рассматривается в статье именно в таком контексте. Если в ранних произведениях, в том числе в «Диалектике мифа» или в «Философии имени», значение представляется как семантический узел, который в потоке речи (в высказывании, в рассказе или же в мифе) развертывается, то в поздных произведениях Лосев видит в инвариантном значении, в том числе в грамматических категорий, силу интерпретации мира говорящим, т.е. подобно метафоре инвариантное значение языковых единиц определяет суть обозначаемых вещей. Эта семантика интерпретации А.Ф. Лосева сравнивается со сходными представлениями его времени, с такими, как, например, теория этимона Павла Флоренского, а также с современными теориями семантики, в первую очередь − с понятием прототипа. mar., 26 févr. 2019 14:45:01 +0100 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1426 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1428 indisponible mar., 26 févr. 2019 14:47:12 +0100 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1428 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1430 indisponible mar., 26 févr. 2019 14:48:47 +0100 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1430 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1431 indisponible mar., 26 févr. 2019 14:50:52 +0100 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1431