https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1545 Publications de Auteurs Ilya Platov fr 0 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/2195 En 1817, l’image de la Russie en France est tributaire d’un contexte historique marqué par le déclin de la puissance française, le traumatisme de l’invasion de 1815, l’instabilité du régime politique et la présence massive d’armées d’occupation étrangères (dont la Russie) en France. Malgré la persistance tenace du mythe du « péril russe » relayé par des publicistes aussi bien bonapartistes et royalistes, on constate l’émergence d’images plus nuancées (le cosaque « bon sauvage », des militaires russes qui se civilisent au contact des Français, etc.), alors même que la France essaie de s’adapter au nouvel ordre postnapoléonien dont la Russie est l’un des piliers. La Russie est alors un pays à la mode, comme en témoignent la vie culturelle parisienne (opéras, vaudevilles, etc.) et le divertissement urbain. Le facteur religieux joue également un rôle important. En effet, l’opinion conservatrice et catholique joue un rôle non négligeable dans l’amélioration de l’image de la Russie. Autre source essentielle, mais peu étudiée, les commentaires prophétiques qui fleurissent dans le contexte postrévolutionnaire, où la Russie est vue dans une perspective eschatologique comme une puissance destinée à contribuer au relèvement de la France, à la restauration de la vraie foi et à la croisade contre le Turc destinée à réunir Orient et Occident. understood within a context characterized by the decline of French power in Europe, the trauma of the 1815 invasion, the instability of the political regime and the presence of foreign troops (including Russian ones) on French soil. Despite the persistence of the myth of the “Russian peril” propagated by both Bonapartist and royalist writers, a more nuanced view tends to emerge as well (the Cossack as a good savage, Russians being gradually civilized through the contact with the French, etc.), while France tries to find its place in a post-Napoleonic world where Russia is increasingly viewed as one of the main pillars of the new European order. The overview of the French cultural scene and popular entertainment indicates that there is indeed a widespread fashion for all things Russian. Religion, both orthodox and unorthodox, is another important factor that shapes the image of Russia in France in 1817. While the conservative and Catholic press tends to portray Russia in a positive key as a pious country promised to a great future, the numerous prophecies, both popular and highbrow, tend to consider Russia’s providential role within an eschatological scenario of salvation, and regeneration of France, the expected restoration of the true faith, and as a future leader of an anti-Ottoman crusade destined to finally reunite East and West. В данной статье рассматриваются коллективные представления о России и русских во Франции 1817-го года в контексте упадка французского влияния в Европе, памяти о вторжении иностранных войск в 1815 году, присутствия оккупационных (в том числе русских) войск на территории Франции. Наряду с мифом о «русской угрозе» распространяемого одинаково бонапартистами и роялистами, для 1817-го года характерен набор достаточно умеренных представлений о русских (казак- благородный дикарь, благотворное влияние французской цивилизации на русских, и т.д.), в контексте поисков путей включения Франции в новый европейский постнаполеоновский порядок. Опера, театр и народные развлечения свидетельствуют о повышенном интересе к России и русским. Восприятие России также во многом определяется религиозными представлениями. В то время как консервативная и католическая пресса рисует относительно позитивный образ России как страны предназначенной к великому будущему, различного рода пророчества и предсказания распространяемые как среди народа, так и среди элит, рисуют эсхатологический образ страны предназначенной спасти Францию от скверны, восстановить истинную веру, возглавить крестовый поход против турок, способствуя тем самым воссоединению востока и запада. dim., 04 oct. 2020 20:42:09 +0200 sam., 12 août 2023 08:18:35 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/2195 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/2075 L’article pose la question de l’inscription de la pensée de Jacob Golossovker (1890-1967) dans la tradition du cosmisme russe. Cette proximité s’explique en grande partie par leur enracinement commun dans la culture du modernisme russe. Trois thèmes rattachent Jacob Golossovker au paradigme cosmiste : « la mort du ciel », l’idée de l’appartenance réciproque de l’homme et du monde, et la promotion d’une éthique héroïque, de l’idéal du philosophe-artiste qui vise à surmonter l’absurdité de l’existence par l’édification de la culture et la production de concepts et d’images capables de redonner un sens à la présence de l’homme dans le monde. Sa pensée demeure cependant étrangère à tout optimisme technocratique, et il ne croit pas à la possibilité de supprimer les contradictions liées à la situation de l’homme dans le cosmos. Les thèmes à résonance « cosmiste » doivent avant tout être envisagés dans le cadre de son projet visant à restaurer la dignité épistémologique de la pensée mythopoïétique, « le droit de rêver », sur fond d’une critique de la raison désengagée et de l’attitude instrumentale envers la nature. The article discusses the presence and meaning of some major themes of Cosmist thought in the works of the Russian philosopher and philologist Jacob Golosovker (1890-1967). As the Cosmists, his philosophy is firmly rooted in the culture of Russian modernism. This proximity is explicit in such themes as «the death of heavens», the idea of the essential participation of man to the life of the cosmos, as well as the heroic ideal of the philosopher-artist destined to overcome the absurdity of existence through a tireless activity aimed that aims the creation of a common culture and the production of symbols and images that provide meaning to the presence of man in the universe. Despite this proximity, Golosovker nevertheless rejects all forms of technocratic optimism, as he does not believe (or even considers desirable) that the contradictions of man’s existence could be ultimately overcome in some distant future. His «Cosmist» themes are to be considered as a part of his global aim of restoring the value of mythopoetic though, of the «right to dream», which he considers to be endangered by modernity’s rationalism and instrumental approach to nature. В статье ставится вопрос о возможности включения трудов Якова Головскера (1890-1967) в традицию русского космизма. Эта близость в большой степени объясняется их общими корнями, уходящими в культуру русского модернизма. Три темы привязывают Якова Головскера к парадигме космизма: «смерть неба», идея взаимной принадлежности человека и мира и выдвижение героической этики, идеал философа-художника, стремящегося преодолеть абсурдность существования, благодаря созданию культуры и производству концепций и изображений, способных придать смысл присутствию человека в мире. Его мысль однако остаётся чуждой технократическому оптимизму, он не верит в возможность устранения противоречий, связанных с положением человека в космосе. Темы «космизма» должны прежде всего рассматриваться в рамках его проекта, целью которого является восстановление научного достоинства мифопоэтической мысли, «права на мечту» на фоне критики чистого разума и потребительского подхода к природе. mer., 25 déc. 2019 14:45:37 +0100 mer., 09 août 2023 08:37:08 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/2075 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1888 Cette étude a pour but d’éclairer certains aspects de la mobilisation politico-religieuse qui s’est produite en Russie pendant la crise d’Orient de 1875-1878 sous l’angle du concept de sécularisation considérée dans sa dimension idéologique et culturelle. L’affirmation progressive d’un type de mobilisation inédit réordonne le rapport entre espace public, autorité politique et religion. Suivant la distinction établie par Charles Taylor entre la mobilisation paléo- et néo-durkheimienne, l’article étudie la mutation des représentations politico-religieuses et les pratiques collectives de la mobilisation en Russie entre 1875 et 1878 en faveur de la libération des Slaves et de Constantinople, sur la base de mémoires, articles de presse, sermons et rapports de police. Divers idéologues panslaves conçoivent la crise sous un angle eschatologique en tant que sacrifice rédempteur devant conduire à la création d’une civilisation originale sur les ruines de l’Empire ottoman. Le clergé orthodoxe, acteur majeur de cette crise car concerné par le sort de ses coreligionnaires, doit faire face à un dilemme, étant partagé entre deux formes de légitimation politico-religieuses. L’analyse de la presse ecclésiastique et des sermons montre que la cause slave apparaît pour le clergé comme un projet de régénération nationale et religieuse qui doit être réalisé à travers un retour aux fondements chrétiens de l’identité nationale. Le mouvement des volontaires russes et les manifestations patriotiques contribuent également à l’érosion de l’ordre politico-théologique traditionnel. This study aims to clarify certain aspects of the politico-religious mobilization that occurred in Russia during the Eastern crisis of 1875-1878 from the standpoint of the concept of secularization considered in its ideological and cultural dimension. The advent of a new form of religious-political mobilization centered on the nation redefines the relationship between public space, political authority and religion. On the basis of Charles Taylor’s typology of mobilizations (paleo- and neo-Durkheimian), the author explores the changing politico-religious representations and practices of collective mobilization in Russia in favor of the Slavs and the conquest of Constantinople, on the basis of memoirs, articles, sermons and police reports. Pan-Slav ideologists view the crisis in an eschatological perspective, as a redemptive act that should lead to the creation of an original civilization on the ruins of the Ottoman Empire. The Russian Orthodox clergy, concerned by the fate of its co-religionists, faces a difficult dilemma, being torn between two forms of politico-religious legitimation. The analysis of the ecclesiastical press such as Pravoslavnoe obozrenie and sermons demonstrates that the Slavic cause for the clergy is first of all an opportunity to achieve national and religious regeneration through a return to the religious foundations of national identity. The movement of Russian volunteers and patriotic rituals also contribute to the erosion of the traditional politico-theological order. В данной статье рассматриваются религиозно-политические аспекты мобилизации русского общества в период Восточного кризиса 1875-1878 годов с точки зрения типологии мобилизации в традиционных и секуляризированных обществах, изложенной Чарльзом Тейлором. Беспрецедентная мобилизация русского общества в пользу «единокровных и единоверных» южных славян отражает сложный процесс перестройки в области коллективных представлений и социальных практик. Анализ мемуарной литературы, статей, полицейских отчетов и проповедей православного духовенства выявляет процесс переосмысления установившихся отношений между религией, властью и общественностью под влиянием идеологемы нации. Так, панславистские идеологи рассматривают кризис в секуляризированной эсхатологической перспективе. С другой стороны, Восточный кризис поставил православное духовенство перед сложным выбором: поддержать страждущих единоверцев и сохранить лояльность властям. Эта дилемма отражает конфликт между двумя формами политической и религиозной легитимации. Возникновение таких новых форм массовой мобилизации как добровольческое движение, патриотические ритуалы и митинги с участием православного духовенства также ускорили кризис традиционных представлений о взаимоотношениях религии и власти. mar., 09 avril 2019 14:53:19 +0200 dim., 06 août 2023 10:20:10 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1888 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1880 L’article étudie la conversion à l’orthodoxie de Pavel Florensky (1882-1937), penseur religieux et philosophe, dont l’ordination en 1911 a constitué un événement de l’histoire culturelle russe. L’analyse de son récit de conversion, scandé par trois épisodes qui racontent l’irruption de la transcendance dans sa vie, montre que Pavel Florenski articule le sens de sa conversion aussi bien au sens de la metanoïa chrétienne et la conversion philosophique de la tradition antique, principalement néoplatonicienne (epistrophê). La recherche d’un langage nouveau capable d’articuler une vision de la « vérité vivante », à la fois ontologique et esthétique, le rapproche des symbolistes. Cependant, la préoccupation fondamentale qui a facilité le rapprochement avec les milieux symbolistes – le souci de relier la vérité et la vie – va également le pousser à s’en éloigner progressivement. La quête de la « vérité vivante », où la vie humaine est vue comme étant ancrée dans une réalité qui la dépasse, le conduit vers l’Église orthodoxe et à sa pratique sacramentelle, ainsi qu’à la mystique du Nom divin. This article analyses the conversion to Orthodoxy of the philosopher and religious thinker Pavel Florensky (1882-1937). His ordination as a priest of the Russian Orthodox Church in 1911 was a remarkable event from the standpoint of the common assumptions of Russian educated society at the turn of the 20th century. Through his conversion, Pavel Florensky reverses a broad cultural trend towards secularization through the revival of the ancient Christian notion of “metanoia”. A close study of the narrative of his conversion reveals that for him, the Christian experience of metanoia is closely related to the neoplatonic vision of conversion as epistrophê (return to the source), which emphasises the cosmic and epiphanic dimension of this experience. His quest for a new language capable of articulating this experience of the fullness of «living truth» brings him into contact with the Moscow symbolists. However, the encounter with the living Orthodox tradition at the Trinity Saint Sergius Monastery and of the «glorification of the Name» movement leads him ultimately to reject the ontological indeterminacy inherent to the notion of «symbol» as it is understood within Symbolist circles, and to accomplish his ultimate leap of faith by joining the priesthood of the Russian Orthodox Church. В статье рассматривается опыт обращения в Православие философа и религиозного мыслителя Павла Флоренского (1882-1937). Принятие им священнического сана в 1911 году стало знаменательным событием в жизни русского образованного общества начала двадцатого века. В своем стремлении преодолеть секуляризированный образ мира Флоренский обращается к раннехристианскому понятию «метанойя» (умоперемена). Анализ автобиографической прозы, описывающей процесс обращения, приводит к выводу о совпадении в представлениях Флоренского христианской «метанои» с неоплатонической концепцией обращения как «возврата к истоку» (epistrophê). В последнем случае, опыт причастия к божественной реальности опосредован через видимую красоту космоса. Ища понятия, способные выразить и зафиксировать религиозный опыт, Флоренский сближается с московскими символистами. Однако очень скоро он испытывает неудовлетворённость онтологической неопределенностью понятия символа у символистов и одновременно открывает для себя традицию живой православной духовности Троице-Сергиевской Лавры и Имяславие, что и приводит его к необходимости совершить «скачок веры». mar., 09 avril 2019 14:45:10 +0200 sam., 15 juil. 2023 10:25:16 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1880 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1544 Le présent article étudie la réévaluation du sens et de la valeur du pèlerinage russe en Terre sainte au XIXe siècle, époque où il connaît un essor spectaculaire, dû aussi bien à la facilité croissante du voyage en Palestine qu’au prestige du pèlerinage dans la culture traditionnelle russe. En même temps, certains représentants de l’élite culturelle depuis les années 1830 s’intéressent de près au pèlerinage et redécouvrent sa valeur esthétique et religieuse dans le contexte de retour à la foi orthodoxe. Le pèlerinage est aussi utilisé à des fins politiques et identitaires, aussi bien par les intellectuels que par l’État russe, qui cherche de plus en plus à encadrer la présence en Palestine des pèlerins du peuple. On peut donc parler d’une réinterprétation du sens du pèlerinage dans le contexte d’une société en voie de sécularisation. Bien que l’État et l’Église orthodoxe soutiennent activement le pèlerinage, par leurs actions visant à encadrer et réinterpréter l’expérience du pèlerin du peuple, ils contribuent à la sécularisation du pèlerinage par le biais de sa banalisation et de sa politisation progressive. The article studies the reappraisal of the meaning of the pilgrimage in the Holy Land and its impact on this popular religious practice. In the nineteenth century, the number of Russian pilgrims in the Holy Land have increased dramatically because of the increasing facilities of travel in Palestine as well as of the enduring prestige of pilgrimage in the Russian traditional culture as an expression of an individual’ quest for salvation. At the same time, some representatives of the cultural elites display an increasing interest in the pilgrimage since the 1830’s and rediscover its aesthetic and religious significance within the context of a return to the Orthodox faith. The pilgrimage plays an increasing role as a factor of identity and self-perception, and becomes increasingly politicized as both the Russian State and the Orthodox intellectuals consider the pilgrim as a model representative of Russianness. It is therefore possible to view this process of reinterpretation of the meaning of pilgrimage as a reflection of a progressive secularization of Russian society. While the Russian state and the Orthodox church do the earnest to support the popular pilgrimage, their aims to structure and to reinterpret its meaning also contributes indirectly to its secularization, both through trivialization and an increasing politization. Настоящая статья посвящена переоценке смысла и значимости русского паломничества в Святую землю в 19-ом веке, эпоху, когда оно было особенно распространено, благодаря с одной стороны, растущей доступности путешествия в Палестину, а с другой стороны, престижности паломничества согласно традициям русской культуры. В то же самое время некоторые представители культурной элиты, начиная с 1830 года, интересуются паломничеством и открывают для себя его эстетическую и религиозную ценность в контексте возврата к православной вере. Паломничество используется также в целях политических и для национальной идентификации как интеллигенцией, так и государством, которое ищет пути, чтобы направлять в нужное русло народных паломников в Палестине. Таким образом, можно говорить о новой интерпретации смысла паломничества в контексте общества, находящегося на пути к секуляризации. Хотя государство и православная церковь активно поддерживают паломничество, стараясь целенаправить опыт народного паломника, своими действиями они ведут к секуляризации паломничества посредством его превращения в нечто обыденное и к его постепенной политизации.Trad. en russe : Olga Cadars mar., 26 mars 2019 14:59:26 +0100 jeu., 29 juin 2023 09:50:16 +0200 https://interfas.univ-tlse2.fr/slavicaoccitania/1544